28 июн. 2013 г.

«Запрограммировать» мышление с помощью универсальной машины Тьюринга

Как ни удивительно, но компьютеры побудили специалистов чрезвычайно интенсивно заняться изучением психологии человека, и прежде всего процессов общения, восприятия, мышления. Причем заняться такими аспектами, на которые прежде не обращали особого внимания.


Ряд таких исследований был проведен в русле проблематики машинного мышления. Жгучие споры о том, могут ли вычислительные машины мыслить, остались в прошлом, хотя вопрос этот не исчез с повестки дня. В свое время на него давались самые разные ответы, когда обоснованные, а когда нет. Мы ограничимся теми работами, которые опирались на знаменитый в свое время тест Тьюринга. Тест, призванный проверить на практике, мыслят ли машины.

Научная репутация английского математика Алана Тьюринга безупречна. Он еще в 30-е годы разработал формальное описание алгоритма, и с тех пор оно под названием универсальной машины Тьюринга (машина эта — мыслимая, идеальная, существует она лишь на бумаге) широко используется в теоретических работах по программированию. Любой алгоритм машине Тьюринга «по зубам» — таков тезис Тьюринга, и он выполняется Для всех имеющихся и мыслимых алгоритмов.

Не так наивен был Тьюринг, чтобы надеяться «запрограммировать» мышление. Прекрасно понимая, что это пока невозможно, он в 1950 г. задался иной целью.

«Нужно сначала определить смысл терминов «машина» и «мысль»,— резонно заявил он. Однако смысл терминов Тьюринг искал не в словарях. В какие условия надо поставить машину, чтобы она, выдержав специальное испытание или сдав «экзамен», убедительно доказала, что способна мыслить? Тьюринг придумал такой «экзамен».

Испытание проводит, согласно Тьюрингу, человек. Процедура испытания, или тестирования, была названа «игрой в имитацию». Проходит она так: три человека находятся в отдельных комнатах, и единственное средство связи между ними — телетайп. Один из них (отгадчик) должен, задавая вопросы и получая ответы, выяснить, кто из партнеров мужчина, а кто женщина. При этом ему помогает лишь один партнер, цель другого — побудить его прийти к ошибочному выводу.

Тесту Тьюринга суждена была громкая известность, даже слава. У одних «игра в имитацию» вызывает признание и согласие, у других — отрицание и критику (что, кстати, предвидел Тьюринг), у третьих — стремление усовершенствовать и модернизировать тест, у четвертых— желание спародировать его.

Например, в одной книге встречается такая «вариация на тему Тьюринга»: выдержать испытание «аля Тьюринг» может не «умная» машина, а... обыкновенный булыжник. Испытание состоит в... наступании на ногу. Отгадывающий, вероятно, будет исходить из того, что легко и быстро наступает женщина, а тяжело и основательно — мужчина, так почему бы не подобрать камень, опускающийся на ногу «по-женски» или «по-мужски»... Правда, это не будет испытанием интеллекта, но зато так «по-тьюринговски»...

Камень (или металл, или дерево) лучше обработать и соединить с компьютером. Именно так поступил живущий в Англии скульптор Э. Игнатович (поляк по происхождению). Он признанный мастер кинетической скульптуры и энтузиаст творческого применения ЭВМ. У одной из его компьютеризованных скульптур есть ручка (или, если угодно, рукоять), вопреки всем музейным правилам зрителям активно предлагают «обменяться рукопожатием» с экспонатом, и в это самое время машина делает попытку отгадать пол зрителя, даже его темперамент. Коллега Игнатовича по занятиям кинетическим искусством вопрошает: не придем ли мы к тому, что скульптуры и живописные полотна начнут самостоятельно подбирать себе хозяев путем дистанционного распознавания, кто именно «стоит перед ними: мужнина или женщина, богач или бедняк...»?

Право, так и тянет сбежать с выставки в добрый старый вычислительный центр, где «программа рукопожатия» (это образное наименование — нет никаких ручек, ничего не нужно нажимать) аккуратно проверит, помните ли вы свой шифр, имеете ли финансовые и вычислительные ресурсы. И если все в порядке — работайте себе на здоровье с машиной.
Но вернемся к Тьюрингу. Распознавание пола человека — не главный элемент теста. Суть же заключается в следующем: удастся или не удастся машине обмануть собеседника-человека таким образом, чтобы она была принята за человека. Именно так понимают тест Тьюринга многие (если не большинство) специалисты. И нельзя не признать, что такой вариант теста Тьюринга довольно удобен, ибо представляет собой операциональную процедуру: его легко «примерить» и выяснить, уже мыслит программа или еще нет. Здесь как в шахматах. Можно долго и убедительно сравнивать слагаемые шахматного мастерства, а можно предложить простенький тест: сесть за доску и сыграть — результат игры ясно покажет, у кого больше этого самого мастерства...

Даже ведущий зарубежный критик работ в области «искусственного интеллекта» Хьюберт Дрейфус признал, что «в качестве цели работы для тех, кто действительно пытается построить думающую машину, а также в качестве критерия, которым можно было бы пользоваться при критической оценке этих попыток, тест Тьюринга подходил как нельзя лучше». Подходил! Да, теперь об этом тесте следует, говорить уже в прошедшем времени...

Орел или решка

Итак, как только дело дошло до практического применения «игры в имитацию», сразу же вскрылось, что возможность разной интерпретации теста исходит непосредственно от Тьюринга. Это побудило американца Р. Абельсона усовершенствовать идею Тьюринга и разработать более строгие правила игры.

По Абельсону, отгадчика не предупреждают, что в игру может в какие-то моменты вступать ЭВМ, так что для него все раунды одинаковы. Раундов может быть много, а признаков (или качеств), по которым следует угадывать, и вовсе огромное количество. Мужчина — женщина, молодой — старый, умный—глупый, отзывчивый — черствый, толстый — худой, скромный — честолюбивый — каждый из этих и многих других признаков годится для «отгадывания».
В последовательном ряде раундов с участием троих людей нетрудно определить успешность отгадывания и выразить в процентах соотношение правильных ответов и ошибок. Этот процент Абельсон называет базовым, ибо он будет использоваться как базис для сравнения. Сравнивается же он с тестовым процентом — отношением правильных отгадок к ошибкам в тех раундах, когда в игру вместо одного из партнеров вступает машина.

ЭВМ удачно заменяет человека, если ее ввод в игру не позлиял на успешность действий отгадчика. Это можно сформулировать точнее: имитация прошла успешно, если как базовый, так и тестовый проценты превышают 50% и к тому же не отличаются друг от друга сколько-нибудь существенно. Если машина успешно выполнит подобный тест по целому ряду конкретных свойств (в том числе и интеллектуальных), это будет означать по меньшей мере, что ее нелегко отличить от человека.

Таков расширенный тест Тьюринга (в редакции Абельсона). Но и он уже пал под натиском машинной программы, разработанной в штате Калифорния К. М. Колби. Как и программа Вейценбаума, она получила человеческое имя Пэрри (в отличие от «Элизы» это мужское имя).

Зануда

Выдача сколько-нибудь подходящей реплики, поддержание разговора — ее единственная цель.

Для Элизы Дулиттл правильная речь отнюдь не была самоцелью: она служила ступенькой к тому, чтобы претендовать на должность продавщицы в цветочном магазине. Профессора Генри Хиггинса успехи ученицы первоначально интересовали лишь как способ выиграть пари у полковника Пикеринга. В каждом отдельном разговоре решаются неязыковые задачи: заключаются соглашения, передается информация, произносятся признания, отдаются распоряжения, вызывается смех или слезы... За словами стоят действия, поступки.
Для всех, кроме «Элизы».

Она не знает, сколь привлекательна работа продавщицы, не ведает о пари, ей непонятны смех, слезы, чувства. За ее словами, как бы умело ни были они подобраны, не стоят поступки. Общение для «Элизы» — единственный смысл «существования». Грубо говоря, ей лишь бы «потрепаться». Она не преследует никаких реальных целей — чем не «зануда»?

Может, ничего другого и не следовало ожидать от машинной программы? Как сказать... Собеседник «Элизы» — «Пэрри» — активно добивается сочувствия к своим опасениям и ищет утешения. Не получая такого утешения, он оскорбляет партнера и прерывает беседу. Так что «Пэрри», подобно людям, преследует в разговоре неязыковые цели. Разумеется, эти цели имеют иную природу, нежели человеческие. Они куда проще: алгоритмы, управляющие построением ответов «Пэрри», задают (численно) начальный уровень «беспокойства», и в зависимости от слов партнера этот уровень повышается или понижается, что, в свою очередь, отражается на ответах «Пэрри». Узнает «Пэрри» лишь немногие слова, в остальном же для построения своей реплики он действует примерно так, как «Элиза», с той лишь разницей, что он активно предлагает «излюбленную» тему беседы — про мстительную мафию.
«Пэрри» был задуман своим создателем К- М. Колби как модель невротической личности. В основу модели были положены некоторые теоретические представления, но правильно ли они характеризуют личность? Этого никто в точности не знает: личность — одно из самых спорных (как об этом уже говорилось) понятий в современной науке. Всякая теория личности тут же берется под сомнение. А вот речевые реакции параноика, как мы знаем, смоделированы очень неплохо, это показала многоэтапная экспертиза.

Моделирование личности неожиданно оказалось популярным занятием. Популярным, однако не особенно плодотворным. Во всяком случае, модели, созданные в нашей стране и за рубежом, пока еще очень примитивны и малоинтересны.

Любопытно другое. Для всех имеющихся машинных программ (кроме разве что «Элизы») и роботов основное — это действия, поступки, а не слова. Все они призваны решать практические задачи. И вот их поступки или, скажем, манера «поведения» заставляют работающих с ними людей наделять эти программы и роботов какими-то личностными свойствами.

Вот простейший пример. Если ЭВМ «торопится» ответить на сложный запрос, то вы заподозрите ее в «легкомыслии», в том, что она не заслуживает доверия. Если же она, наоборот, затягивает ответ на несложный вопрос, то вот вам и «тугодум».

Иначе говоря, внешнее поведение программы (и выполняющей эту программу машины), в чем-то совпадающее с поведением человека, порождает иллюзию, что она, программа или машина, обладает теми же «чертами характера», что и человек, выполняющий аналогичную работу. Наделение неодушевленного объекта чертами личности называется персонификацией.
«Персонифицировать» в переводе с латинского означает «делать личность».

Если персонифицируемый объект выполняет то, на что по всем сложившимся меркам способен лишь человек, то к нему применяются «человеческие» характеристики, из него «делается личность». Из всех «органов человеческого мозга» вычислительные машины, как легко понять (и как уже говорилось), проще всего поддаются персонификации.

«Личность компьютера» — такую работу впервые написал Эдмунд Беркли, участвовавший в создании первых ЭВМ. Он сравнил машину (программу) с могущественным джинном из арабской сказки, готовым выполнить сложнейшее задание по приказу человека, откупорившего бутылку. Что способствует возникновению персонификации? По Беркли, интеллектуальное и эмоциональное воздействие программы на человека, а также его возможные (достаточно сложные) реакции на действия компьютера.

Наиболее подробно явление персонификации ЭВМ было исследовано советскими психологами профессором О. К. Тихомировым и кандидатом наук Ю. Д. Бабаевой. Как и Беркли, они связали персонификацию с приписыванием машине интеллектуальных свойств («умная», «глупая», «хорошо соображает» и т. п.) и человеческих эмоций («она не обидится», «пусть не радуется» и т. п.). Кроме того, нередко ЭВМ наделяется сознательными целями («она мне хочет доказать, что умнее меня»). Специальные цели, направленные на машину, могут возникать и у самого «персонифицирующего» человека (типа «интересно узнать, как машина может усваивать», «я ей докажу»).

Все эти факторы как в отдельности, так и вместе способны стимулировать человека к более продуктивной работе с ЭВМ. Но бывает и иначе. Эксперименты Тихомирова и Бабаевой показали, что в ряде случаев персонификация машины ведет к дезорганизации деятельности человека. Именно эта неоднозначность влияния эффекта персонификации на результаты работы человека с ЭВМ вызывает нужду в новых исследованиях психологов.

Чаще всего персонификация — это неожиданный «побочный продукт» деятельности системы «человек — ЭВМ». Она заранее не планировалась, т. е. в машинную программу не вкладывались никакие специальные ухищрения, которые могли бы послужить основой для персонификации. И тем не менее она возникает! Советский психолог В. И. Лебедев резонно напоминает в этой связи, что за каждой программой стоит труд создавших ее людей, а они вложили (пусть даже не отдавая себе в этом отчета) в программу какие-то способы действия, естественно присущие человеку. А человекоподобные поступки вернее всего ведут к персонификации. Беркли даже считает, что в машинные программы переносятся такие элементы личности, которые свойственны их создателям. Что же, любопытно было бы проверить...

Джин! Кто я!

«Я могучий джин» — печатает на экране терминала программа, созданная В. В. Кобелевым в Институте точной механики и вычислительной техники им. С. А. Лебедева АН СССР. В солидном институте отроду не водились персонажи восточных сказок. Теперь стараниями Кобелева там родился «Джин». Так названа программа, облегчающая пользователям работу с вычислительной машиной БЭСМ-6. Созданием серии этих мощных машин прославились в свое время и академик Сергей Алексеевич Лебедев, и институт, который теперь носит его имя.

Каковы привычки джиннов? Стремясь узнать это, Вадим Валерианович Кобелев беседовал с ташкентскими стариками, расспрашивал знатоков древних рукописей. И надо сказать, сумел-таки придать своему детищу некоторые повадки сказочных джиннов.

Как и они, «Джин» мгновенно отзывается — стоит лишь (о двадцатый век!) набрать его имя на терминале. Он обидчив и может «наказать» обидчика, не откликаясь некоторое время на его призывы. Услышав нелестный отзыв о себе, «Джин» вовсе оскорбляется и исчезает. Как все древние старцы, «Джин» не особенно понятлив, любимая его фраза: «Что-то непонятно». Не в ладах он и с хронологией: «Я старый джин»,— может он заявить и тут же раскрыть дату своего рождения — 12 января 1977 г. Ничего себе седобородый старик!

«Джин» услужлив: он охотно передаст записку указанному пользователю или даже всем сразу. Но при этом «Джин» не упустит случая проявить гордыню: попросить его нужно «как следует», иначе не поймет да еще и разобидится. «Джин» охотно запомнит — надо лишь знать, как поручить это ему,— где находится пользователь (в своем отделе, в командировке, в отпуске, на овощебазе...), и сообщит об этом всем, кто проявит интерес. Но если заупрямится и откажется запоминать— пиши пропало, ничем не уломаешь...

О себе «Джин» знает немного (Кобелев намерен расширить «легенду»). Он интересуется своими пользователями— завладевает инициативой в диалоге, задает им вопросы. Правда, его любопытство довольно ограниченно: ему надо знать, кто его собеседник — мужчина или женщина, женат (замужем), не женат (не замужем) или разведен (а), курит ли, когда день рождения, кого считает другом (из числа знакомых «Джину» пользователей). Последние два вопроса не случайны: накануне Дня рождения «Джин» напоминает «другу» именинника — не забудь, мол, поздравить...

«Джин» доверчив и поэтому часто бывает обманут. Странно, но факт. Незамужние женщины называют себя женатыми мужчинами, курящие — некурящими, дни рождения выбираются вовсе неправдоподобные, а руководитель учреждения оказывается чуть ли не всеобщим «другом»... Ничего не поделаешь, пришлось учить «Джина» подозрительности: теперь он укоряет «мнимых друзей» директора и всех пользователей, «родившихся» в 70-е годы. Увы, против более искусных мистификаторов он бессилен. Любимая шутка пользователей — выведать пароль своего сослуживца и полностью изменить ему анкету. Вот почему пользователи периодически проверяют, что известно о них «Джину» («Джин! Кто я?»— спрашивают они).

Джинн должен оказывать любые услуги. «Джин» (в кавычках!), разумеется, не всемогущ, но спасибо ему и за то, что он уже умеет. Помимо своих «прямых обязанностей», он подсказал специалистам, что программы с элементами личности приносят порой неожиданные психологические эффекты. Изучить их и постараться использовать для повышения «сервиса» в человекомашинной системе — увлекательная и важная задача.

Наверное, персонификация — пусть частично — и объясняет успех машинных программ, превзошедших тест Тьюринга. И «Элизу» и «Пэрри» приняли за человека. Но за мыслящего ли человека? Ведь Тьюринга интересовало именно мышление...

Если человек — значит мыслит. А как же иначе? Однако все не так просто. Представьте такую ситуацию: некто снабжен списком реплик вчерашней беседы и зачитывает их по одной после каждой вашей фразы; вы же столь снисходительны, что прощаете ему любую несуразицу, которую вносят вчерашние слова в сегодняшнюю беседу. Так что же, ваша снисходительность есть мера мыслительных способностей человека со списком ответов? Трудно с этим согласиться.

С людьми не просто, но и с автоматами не проще. «Элиза» при всем ее «занудстве» все же на четыре пятых поддерживала «нормальный» разговор. Следует ли из этого, что она обнаруживает интеллект, пусть даже не стопроцентный? Может, таким оно и должно быть — машинное мышление? Для того чтобы показать, что способность «Элизы» поддерживать разговор не есть признак мышления, нам придется несколько отвлечься и рассмотреть один из видов человеческого общения.

«Где был! Что ел!..»

...К вам нагрянули скучные гости, с которыми пришлось просидеть, подавляя зевоту, весь вечер. Разговор не клеился, но и молчать было неловко. После невыносимых пауз следовал обмен ничего не значащими фразами: одна цеплялась за другую, пока их взаимное зацепление не исчерпывало себя. Может быть, вы бы не отказались от помощи «Элизы», пусть бы она развлекала гостей?..

Элементарная вежливость требует хотя бы иллюзии оживленной беседы, даже если интересы собеседников направлены в совершенно разные стороны. В каждой временной или постоянной группе людей возникает потребность в легкой болтовне. Эта потребность бывает порой довольно мучительна. Кто из нас не сочувствовал бедному Ивану Федоровичу Шпоньке?

А собственно, для чего мучиться и уподобляться неумной «Элизе»? Попробуем для начала отказаться от ежедневного обмена незначащими фразами с домашними, соседями, сослуживцами, попутчиками. Что о них жалеть, о всех этих клише: «Добрый день», «Как дела?», «Привет Гале» и т. д. и т. п. Слова эти вылетают из нас автоматически, без контроля мысли? Значит они бессмысленны, долой их!

А может быть, не будем торопиться? Как знать, не принесем ли мы в жертву какие-то существенные черты человеческого бытия? Вот, скажем, этнографы, сталкиваясь в полевой работе с многочисленными примерами «пустых» разговоров, отнюдь не склонны к категорическим негативным оценкам. Например, они описывают племя, обитающее в Бразилии: уходит индеец на охоту и сообщает об этом каждому из присутствующих соплеменников в отдельности, а те напутствуют его, по возвращении же каждый спрашивает его, вернулся ли он, и, конечно, получает утвердительный ответ.

Этнографы идут дальше, ищут параллели между различными культурами.

Постарайтесь, если вам удастся, припомнить гостя — весь вечер просидел, а из него не удалось вытянуть ни слова. И вспомните свои ощущения в тот вечер: если вы по природному добродушию и не были прямо оскорблены, то уж наверняка испытали раздражение. Почему бы это?

Молчальник у наших далеких предков вызывал настороженное, подозрительное отношение: кто знает, что у него на уме, не замышляет ли он чего дурного?

Реликты подобного отношения сохранились и в наше просвещенное время: у всех народов со многими вариациями, вызванными национально-культурными особенностями, молчаливость часто воспринимается как признак дурных мыслей. Молчунов и сейчас сторонятся, хотя не обязательно ставят им в вину, скажем, пожар или неурожай. Да и наше с вами неудовольствие при визите молчаливого гостя берет начало все из того же древнего источника.

Стало быть, корни уходят глубоко. Потребность находиться в коллективе принесла нашим предкам приятное чувство безопасности, а установление контакта с окружающими само по себе было удовольствием: «Я не один». Древние люди, разумеется, не догадывались, какую роль играет речь в развитии их интеллекта, она была для них просто одним из доступных видов поведения. Социальные эталоны поведения включали в себя и потребность в болтовне ни о чем — после работы, при встрече, во время нетрудной работы. Это был немаловажный фактор сплочения коллектива. Потребность эту сохранили, с теми или иными поправками, и мы с вами.

Хотя факты подобного рода были вполне очевидны для многих, честь научного истолкования их принадлежит английскому этнографу польского происхождения Брониславу Малиновскому. «Не может быть сомнения,— пишет он,— что здесь мы имеем дело с новым типом лингвистического использования — фатическим общением хочу я его назвать, искушаемый демоном изобретательства новых терминов,— типом речи, в котором объединяющие связи создаются посредством простого обмена словами».

Итак, слово произнесено а нам остается испытывать радостное удивление от того, что, сами того не сознавая, мы всю жизнь вступаем в фатическое общение. Как тут не вспомнить мольеровского месье Журдена!..

Самолюбование

К фатическому общению, кроме ситуаций типа описанных Миклухо-Маклаем, относятся также все средства установления и поддержания контакта, например: «Разрешите обратиться?» или «Алло, вы слушаете?» Конечно, фатическое общение не носит обязательного характера. При глубокой внутренней общности, при полном взаимопонимании люди вполне могут без него обходиться. Тут и молчание не будет раздражать.

Печорин и доктор Вернер — единственный близкий ему по духу человек — подчеркнуто отказываются от продолжения фатического общения. Такой отказ — не редкость в замкнутых сообществах, где жизнь каждого на виду и все досконально знают друг друга. Суровую борьбу за существование ведут герои Брет Гарта. Условия жизни у них одинаковы, о прошлом все давно рассказано.

Все же Печорин с Вернером, бретгартовские золотоискатели — исключение. Фатическое общение прочно занимает свое место в ряду коммуникативных процессов. Оно не связано с обменом мыслями: смысл циркулирующих между ними фраз лишь в том, что они произнесены, что имеется контакт. При фатическом общении партнеры не очень требовательны; если кому-то удается, не слушая или не понимая слов партнера, всякий раз попадать в условную область допустимых ответов, то на эффективности общения это никак не скажется. Человек со списком ответов имеет шансы на успех только в условиях фатического общения, когда реальные фразы большого значения не имеют. Больше, чем слова, ’могут значить интонация, темп речи.

В книге уже упоминавшегося выше Г. Я. Буша различаются виды фатического общения. Это, во-первых, сплетня, во-вторых, «абсурдистская беседа» и, в-третьих, секумлоквиум — речь с целью самолюбования. Специалисты по античной риторике считают секумлоквиумы вырожденной формой диалогов «с самим собой» — солилоквиумов. Последние связаны в историческом плане, например, с зарождением нравственности, с происходящей в человеческой душе борьбой между долгом и чувством, страстью и разумом. Солилоквиумы — вполне признанный письменный жанр еще со времен Древнего Рима. А вот фатический жанр самолюбования если и заслуживает признания, то, вероятно, куда более умеренного.

Сплетни — прекрасный исследовательский материал для социологов. И определенный повод для разговора. Но все же, пожалуй, не на страницах этой книги. Так что пройдем мимо данного вида фатического общения, не одарив его ни добрым, ни худым словом. Абсурдному же диалогу было уделено немало места, повторяться не стоит. Зато стоит взять Г. Я. Буша в союзники: получается, что сравнительно далеко отстоящие друг от друга разделы книги посвящены не столь уж далеким вопросам. Это придает книге желанное единство тематики.
А как же короткий разговор при встрече или продолжительный — на завалинке либо в светском салоне? Ведь не всегда он носит характер сплетни или самолюбования, не всегда строится по законам абсурда. Так что перечисленные примеры фатического общения следовало бы приплюсовать к рассмотренным Г. Я. Бушем разновидностям его, и тогда картина окажется более полной.

Фатическое общение принадлежит к кругу социальных явлений. С точки же зрения интеллектуального взаимодействия оно полностью бессмысленно: говорящий не передает никакую значимую мысль и не побуждает слушающего воспринять ее.
Бесцельное времяпрепровождение? Нет, ибо цели нет лишь на интеллектуальном уровне, социальный же смысл фатического общения глубок и неоспорим: «Я не один!» А если «Элиза» осуществляет чисто фатическое общение, то, значит, она не выходит за пределы социальных процессов и чужда процессам мыслительным, интеллектуальным. Это, впрочем, было ясно и раньше: очень уж расходятся производимые ею операции с нашим интуитивным представлением о мышлении.

Персонифицирование вычислительной системы не всегда обусловлено очень уж «удачными» ее ответами. Можно ведь, хоть и с натяжкой, представить себе субъекта, умудрившегося испытать эмоциональное потрясение и пересмотреть свои жизненные цели, излагая нечто в телефонную трубку бесстрастному магнитофону с записанным «Ждите ответа». Выше уже говорилось, что в диалоге репликам партнера (т. е. их содержательности) нередко придается мало значения. То же самое может произойти и за терминалом, ведь машинные программы как-никак разнообразят свои ответы. Нет ли здесь аналогии с подмеченным Ю. М. Лотманом «самовозрастанием информации», случающимся иногда, несмотря на всю незначительность внешнего возбудителя?..

В «беседах» с машинной программой, бывает, выясняются пределы ее возможностей или мастерство ее разработчиков. Тогда общение становится весьма целенаправленным. Причем цели могут быть самыми разными. Не надо, скажем, забывать о всем (или почти всем) свойственном стремлении к игре. Выше уже отмечалось значение игр, состоящих в обмене репликами на грани бессмыслицы, придумывании фантастических толкований нелепостям, возникающим, например, в «чепухе». Нарушение постулатов нормального общения вызывает не только недоумение, но и веселье, служит желанным исходом игры.



0 коммент.:

Отправить комментарий

Понравился блог или статья? Поделить с друзьями в социальных сетях!
Twitter Delicious Facebook Digg Stumbleupon Favorites More