4 янв. 2012 г.

Дивизион открывает огонь. 73-дневная оборона Одессы (продолжение)

Батареям усилить огонь!

В конце августа командир 25-й Чапаевской дивизии генерал-майор И. Е. Петров перенес свой командный пункт севернее Дальника — на ту же безымянную высоту, где располагался корректировочный пост 411-й батареи под командованием старшего лейтенанта П. П. Ишкова.
Этот корпост был основным для нашего дивизиона — он находился в центре, имел возможность корректировать огонь любой из трех наших батарей, здесь были отлично налажены связь и наблюдение. Основным средством связи корректировщиков с батареями являлся телефон. Радиосвязь служила дублирующим средством, и обычно рация развертывалась на некотором удалении от корпоста, потому что с начала ее работы фашисты нередко пеленговали рацию и начинали обстреливать ее.

Теперь, когда корпост находился в непосредственной близости от КП дивизии чапаевцев, 42-й дивизион стал как бы подручным у Ивана Ефимовича Петрова. Непосредственная живая связь артиллеристов и чапаевцев позволяла использовать огневую мощь дивизиона быстро и эффективно. Это заметно повлияло на устойчивость обороны.

Фашисты, как я уже говорил, имели очень большое превосходство над защитниками Одессы и в живой силе, и в технике. В отражении их атак изо дня в день редели ряды бойцов и командиров: маршевые пополнения, возвращавшиеся на фронт после госпиталей раненые бойцы, «подскребаемые» в службах тыла взводы и роты не могли полностью компенсировать наши потерн. В этих условиях меткий и эффективный артогонь становился огромной силой, позволяющей удерживать под натиском врага тонкую нить обороны.

В конце августа, как уже упоминалось, враг предпринял ожесточенное наступление в Южном секторе. В один из тех августовских дней на наши позиции двинулись колонны противника. Это было что-то вроде знаменитой, запечатленной в фильме «Чапаев», «психической атаки» — фашисты шли строем, впереди вышагивали офицеры, был даже оркестр. Генерал-майор Петров пришел в блиндаж корректировочного поста. Время от времени Иван Ефимович склонялся к стереотрубе, молча наблюдая приближение вражеских колонн. Наконец отдал приказ:
— Начинайте вот с этой.
Первая колонна наступающей пехоты противника подходила к пристрелянному нами ориентиру № 15.
Получив сообщение Ишкова, я скомандовал:
— Цель пятнадцать!
Командиры батарей доложили готовность.
— Один снаряд огонь!
Пристрелочные снаряды упали возле колонны. Ишков засек отклонения разрывов для каждой батареи. При стрельбе одиночными наши корректировщики легко «узнавали» разрывы, различая их по мощности.
Я ввел рассчитанные поправки для каждой батареи и скомандовал:
— Огневой налет три минуты. Огонь!
Сразу же грянули залпы. И с началом первых же разрывов вражеская колонна оказалась в огне и дыму. Дрожала земля.
Когда окончился огневой налет и разошелся дым, первой колонны уже не было. На изрытой огромными воронками земле валялись трупы фашистских солдат...
Иван Ефимович Петров стоял у стереотрубы, наблюдал, не отрываясь, слегка покачивая головой.
— Теперь вторая колонна, — сказал он.
По целеуказаниям Ишкова дивизион перенес огонь на вторую, а затем третью и четвертую наступавшие вражеские колонны: все они уничтожались и рассеивались мощным огнем батарей.

Первая попытка наступления в тот день была сорвана, но вражеское командование, невзирая па большие потери в живой силе, посылало в бой все новые и новые части. Вероятно, потому, что румынские солдаты не хотели идти на бессмысленную смерть, позади их колонн и цепей теперь шли немецкие автоматчики...

По скова и снова вздымалась стена огня и дыма и снова - откатывались вражеские войска. Ни одному солдату противника в этот день не удалось даже приблизиться к нашим окопам.
Ишков рассказывал, что в траншеях чапаевцев бойцы бросали вверх каски, выражая свой восторг стрельбой батарей. Особенно эффективным был фланговый огонь 1-й батареи. Фашисты подняли в воздух свои самолеты, они бомбили ее огневую позицию, стараясь привести к молчанию, но, несмотря на потери, батарея не только не прекратила, но и не ослабила огня.

Генерал-майор И. Е. Петров вечером направил в дивизион телефонограмму: «Вашим огнем очень доволен. Объявляю благодарность всему личному составу Иван Петров». Эти слова мы немедленно передали на батареи.

Спустились сумерки. Окончен очередной труднейший: боевой день. Правда, у артиллеристов еще дел по горло: вычистить стволы орудий, проверить механизмы, восстановить маскировку, подготовить боеприпасы для новых стрельб, привести в порядок разрушенные позиции. Однако только развернули эти работы, как вечером вражеские батареи начали обстрел города и порта. А в порт прибывают корабли с подкреплениями и боеприпасами. Надо защищать их от обстрела, надо подавлять вражеские батареи. И снова звучит команда: «К орудиям!»
Командир 25-й Чапаевской дивизии Иван Ефимович Петров после боевого дня заходил в блиндаж корпоста попить крепкого морского чая, приготовленного гостеприимными артиллеристами. Боевые будни сроднили мужественного, энергичного, не по годам седеющего генерала с молодыми моряками корпоста. Вскоре все на КП дивизии знали, что краткий свой вечерний отдых, который кстати, длился не более получаса, их командир почти всегда проводит «у моряков». Иван Ефимович и за чаем нередко задумывался, и тогда моряки уважительно замолкали — они видели, что генерал работает. Он работал всегда, в том числе и на НП артиллеристов: изучал расположение войск противника, обдумывал те или иные решения.

Очень много времени Петров проводил в частях, па самой передовой, куда бесстрашно подъезжал на подножке своего знаменитого «пикапа». И это не было бравадой — Петров как опытный воин хорошо понимал, когда что необходимо делать, а когда нет. Часто бывая в окопах, беседуя с бойцами и командирами, Иван Ефимович отлично знал настроения красноармейцев, проявлял о них исключительную заботу. Мимо внимания Петрова не проходило ничего из происходившего в полках, батальонах, ротах. И морских артиллеристов он гоже не забывал.

Бывали дни, когда фашистские самолеты по нескольку раз в день группами штурмовали высоту, на которой располагался наш корпост. Зенитного прикрытия у корректировщиков не было, но никто из них не жаловался, считая вражеские воздушные налеты в общем-то нормой на перед- нем крае. И вот по распоряжению Ивана Ефимовича корпосту была придана ЗПУ — зенитно-пулеметная установка, смонтированная на грузовике и вооруженная счетверенными пулеметами «максим». Прислал Петров и шпалы для усиления перекрытия блиндажа корректировщиков.

Все это явилось очень приятным для нас проявлением заботы, удивительной и даже неожиданной в той напряженной обстановке: ведь генералу, командовавшему большим сектором обороны, где шли жестокие бои, приходилось заниматься тысячами гораздо более важных и сложных дел. Но эта забота вообще была и характерной для Ивана Ефимовича чертой внимания к людям, умения помнить о них в любых, самых сложных обстоятельствах, и выражением его благодарности артиллеристам береговых батарей за сноровку, смелость и мастерство.

С особой симпатией относился И. Е. Петров к командиру корпоста старшему лейтенанту Петру Павловичу Ишкову. В критические минуты боев Ишков всегда находился рядом с комдивом, готовый немедленно принять приказ и обрушить на головы фашистов тяжелые снаряды нашего дивизиона. Иван Ефимович не единожды говаривал Ишкову о нас: «Вы у меня на первом месте!».

Похвала любимого командира дорога каждому. Слова Петрова доходили до наших батарей, до каждого краснофлотца, вызывая новый прилив энергии и боевого энтузиазма.
Как-то начальник артиллерии 25чй Чапаевской дивизии подполковник Фрол Фалькович Гроссман обмолвился в разговоре, что 10 сентября у Ивана Ефимовича Петрова день рождения. Слова Гроссмана корректировщики «намотали на ус», и стали втайне готовиться к этой дате, решив устроить комдиву сюрприз и отмстить его день рождения.

Вечером 10 сентября, как обычно, генерал-майор Петров зашел к морякам «попить чаек». Но там его ждал... праздничный стол. Сам стол был сооружен из снарядных ящиков, накрытых белой простыней, а в центре на большом блюде лежал жареный поросенок, приготовленный по всем правилам кулинарии. Жареный поросенок, согласно морской традиции, служил угощением для отважных воинов, победивших в бою, потопивших вражеский корабль. Над столом висел плакат: «Поздравляем прославленного генерал-майора, командира 25-й Чапаевской дивизии Ивана Ефимовича Петрова с днем рождения. Желаем доброго здоровья, многих лет жизни и победы над фашизмом!»

В тот день генералу Петрову исполнялось сорок пять лет. Поросенка но такому случаю подарил нашим морякам председатель колхоза «Незаможник» Аким Львович Лернер. Приготовили поросенка со всем тщанием на камбузе 411-й батареи, консультируясь со «спецами». Потом артразведчики на полуторке повезли его на корпост. По пути машина привлекла внимание фашистских самолетов. От «мессершмиттов» удалось уйти, но долго пережидали в лесополосе вражеский артобстрел. В другое время и с другим грузом разведчики попытались бы прорваться к своему корпосту под огнем противника, но тут они берегли свой необычный подарок, а потому ждали долго и терпеливо.

Наконец все это позади, все доставлено в целости и сохранности...
И вот запыленный, усталый Петров вошел в блиндаж, удивленно оглядел моряков, посмотрел на импровизированный стол, на плакат-поздравление и все понял. Иван Ефимович снял пенсне, протер стекла, снова надел. Видно было, что для генерала такая встреча оказалась полной неожиданностью, и он даже немного растерялся. Иван Ефимович благодарно смотрел на своих молодых боевых товарищей, лотом тихо сказал:
— Спасибо, родные. Век не забуду этот день...
Но такие праздники—даже в короткие полчаса перед вечером — выпадали крайне редко. Время было заполнено до отказа. Фашисты, несмотря на тяжелые потери, снова и снова пытались прорвать оборону. Упорные бои шли по всему ее периметру. Приведу выписку из журнала боевых действий нашего дивизиона лишь за один день в начале сентября. Эти скупые записи не фиксируют результатов нашей стрельбы, в них нет описания событий, только перечисление фактов.

«01.10. 39-я батарея открыла огонь по батареям противника в районе Чебанки.
07.15. 411-я батарея открыла огонь по району Фрейденталь.
08.40. 411-я батарея открыла огонь по району Петерсталь.
10.23. 39-я батарея открыла огонь по скоплению противника в районе Новая Дофиновка.
10.30. 39-я батарея открыла огонь по батарее противника, обстреливающей порт из района Новая Дофиновка.
13.30 1-я и 39-я батареи открыли огонь по фашистам.
17.35. 39-я батарея открыла огонь по скоплению войск противника.
23.57. 39-я батарея открыла огонь по противнику».

Как уже упоминалось, у нас на Одесском плацдарме практически не было танков, не было и бомбардировочной авиации. Бомбардировщики Черноморского флота, прилетавшие с аэродромов Крыма, не могли постоянно оказывать помощь защитникам Одессы — их действия были ограничены во времени. Основной огневой силой обороны являлась артиллерия — армейская, корабельная, зенитная ПВО и береговая. Именно артиллерия — хотя и незначительная по численности — определяла устойчивость нашего фронта.
Вот что писал бывший начальник артиллерии Приморской армии генерал-полковник Н. К. Рыжи: «В боях за Одессу принимала участие артиллерия Приморской армии в количестве 371 орудия и минометов, не считая ротных минометов и 8 боевых машин «РС» («катюши»), а также береговая артиллерия Одесской военно-морской базы в составе пяти стационарных батарей —15 орудий и пяти подвижных батарей — 20 орудий. Кроме того, активную поддержку войскам оказывала артиллерия кораблей Черноморского флота.
Наличные артиллерийские средства, не считая корабельной артиллерии, позволяли при борьбе за главный рубеж обороны создать плотность артиллерии и минометов в 5—6 орудий на километр фронта и по две противотанковые пушки. Иными словами — плотность артиллерии в обороне Одессы была меньше принятой в довоенное время нормы примерно в 3—4 раза, а противотанковой артиллерии — в 5 раз».

Недостаточную насыщенность артиллерией защитники Одессы компенсировали умелым се использованием. Хотя у противника было гораздо больше артстволов и куда больше боеприпасов к ним, хотя перед каждым — даже небольшим — наступлением враг буквально засыпал позиции наших войск авиабомбами, артиллерия обороны успешно сдержи, вала и сокрушала попытки врага прорвать линию фронта, обеспечивала огнем контратаки приморцев, успешно вела контрбатарейную борьбу.

Все это стало возможным прежде всего потому, что начальник артиллерии Приморской армии и его штаб сумели централизовать управление огнем, придать ему гибкость, наладить взаимодействие различных видов артиллерии, могли быстро и эффективно сосредоточивать на узких направлениях огонь различных батарей. Недостаток в орудиях восполнялся и напряженной работой артиллеристов, меткостью их стрельбы. В войсках тогда шутили: «Артиллеристов надо кормить шоколадом». Никто нас, конечно, шоколадом не кормил. Но высокая оценка боевых товарищей нам, артиллеристам, была, конечно, приятна.
Думается, что одна из главных заслуг штаба OOP состояла именно в том, что ему удалось спаять воедино усилия армии, флота, города в их непреклонной решимости отстоять Одессу. Мы все были едины в своих действиях, никто не стремился выделиться, никто не требовал особых условий. Поэтому, хотя и понятны бывают попытки некоторых авторов воспоминаний выделить, особенно подчеркнуть роль и заслуги именно его части, именно его рода войск в обороне Одессы, мне они представляются неверными и ненужными. Успех всегда достигается совместными, соединенными усилиями, боевой дружбой, взаимной помощью, военной взаимовыручкой.

5 сентября поздно вечером мы получили приказ штаба OOP открыть методический огонь по скоплению вражеских войск юго-западнее Аккермана. Для нас этот приказ был исполнен особенного смысла. Ведь первая стрельба дивизиона, первые его залпы в Великой Отечественной войне были сделаны ровно месяц назад и именно по частям врага, накапливавшимся в старой крепости Аккермана. Прошел месяц, а сколько разных событий мы пережили за это время!

Я посмотрел на циферблат. Ноль часов четырнадцать минут. Скоро начинать... Нам предстояло открыть методический огонь, при ведении которого выстрелы производятся с разными интервалами — от пяти до тридцати минут. Обычно методический огонь ведется ночью — его цель не только уничтожить противника, но и изматывать его, ибо ожидание разрыва снаряда всегда изнуряет находящихся под обстрелом.

И вот спустя тринадцать минут 411-я батарея начала стрельбу. И сразу же после первых разрывов над Аккерманом ударили в небо столбы света прожекторов, поднялась беспорядочная зенитная пальба. По докладам армейских наблюдателей, наш обстрел был принят противником за бомбежку с воздуха и его зенитная артиллерия вела частый огонь, стараясь сбить... советские самолеты.

В ту ночь 39-я батарея обстреливала скопления вражеских войск в районе Александровки, Ленинталя, в районе высоты 58. А днем и 39-я и 411-я снова помогали чапаевцам, затем старались подавить огонь вражеских батарей из района Александровки.

На следующий день наш дивизион вел стрельбу вместе с эскадренными миноносцами «Бойкий» и «Способный». В результате в Восточном секторе было подавлено несколько вражеских батареи, обстреливавших Одессу. Время от времени мы переносили огонь по пехоте противника. В этот день при нашей огневой поддержке части 25-й Чапаевской дивизии контратаковали врага и отбили у него Петерсталь и Францфельд (ныне Надлиманское).
7 сентября только одна наша 39-я батарея провела три-надцать стрельб, выпустив по противнику 169 снарядов.

Командование штаба Одесской военно-морской базы подвело итоги деятельности дивизиона за месяц боев и издало приказ от 8 сентября 1941 года. Привожу его полностью.
«Ведя артиллерийский огонь по противнику, батареи 411-я и 39-я 42-го отдельного артиллерийского дивизиона добились хороших результатов, уничтожив батареи и скопления пехоты противника в разных районах фронта, о чем свидетельствуют неоднократные радиограммы с корректировочных постов, начартов дивизии, которые от имени армейских частей просили довести до сведения личного состава 42 ОАД горячую благодарность за отличные результаты артиллерийской поддержки.

Отмечая высокую боевую выучку и воинскую организованность, дисциплину и мужество всего личного состава 411-й, 39-й батарей, штаба 42 ОАД, от лица службы объявляю благодарность. Особо отмечаю образцовую работу:

  1. Командира 42 ОАД капитана Денненбурга Александра Исааковича;
  2. Военкома 42 ОАД старшего политрука Резчикова Петра Ивановича;
  3. Командира 411 БС капитана Никитенко Ивана Николаевича;
  4. Командира 39 БС капитана Шкирмана Евгения Николаевича;
  5. Младшего политрука 39 БС Бурунова Алексея Михайловича;
  6. Старшину комендоров 411 БС Корчаченко Василия Павловича;
  7. Пулеметчика 411 БС краснофлотца Меленицкого Михаила Васильевича;
  8. Пулеметчика 411-БС краснофлотца Абросимова Федора Семеновича;
  9. Командира орудия 411 БС младшего сержанта Лободу Бориса Моисеевича;
  10. Старшину артэлектриков 411 БС Мацько Николая Давидовича;
  11. Младшего сержанта 39 БС Прохоренко Василия Семеновича;
  12. Краснофлотца 39 БС Сажнева Николая Стефановича;
  13. Орудийного мастера 42 ОАД старшину Лазаренко Петра Ивановича;
  14. Орудийного мастера 42 ОАД Бушуева Николая Терентьевича;
  15. Радиста 42 ОАД старшину 2 статьи Чекунова Максима Егоровича.

Объявляю благодарность и награждаю их ценными подарками. Поздравляю весь личный состав 42 ОАД с достигнутыми успехами, желаю еще больше повысить эффективность нашего артиллерийского огня по вероломному врагу».

Приказ был подписан командиром Одесской военно-морской базы контр-адмиралом Кулишовым. Вместе с ним подписали приказ военком базы полковой комиссар Дитятковский и начальник штаба базы капитан 3 ранга Деревянко. Надо ли говорить, как обрадовала нас эта оценка нашей боевой работы!

То, что в приказе не была особо отмечена 1-я батарея, объяснялось просто: в то время она реже других открывала огонь, ибо дальность стрельбы ее не таких новых пушек была наименьшей в нашем дивизионе. Но в последующие дни обороны, когда линия фронта придвинулась еще ближе к городу, 1-я батарея активно включилась в поддержку наших войск.

Как я говорил уже, наша боевая работа была лишь частью общего дела защитников Одессы. Мы старались, чем только могли, помогать пехоте, армейским артиллеристам, экипажам бронепоездов и самодельных одесских танков — знаменитых НИ («На испуг»), изготовленных на базе тракторов «НАТИ». Однажды в первой декаде сентября обратились к нам за помощью и летчики. В Одессе базировался лишь один авиационный полк —69-й истребительный, которым командовал майор Л. Л. Шестаков. Я встречался с ним и был, помню, приятно удивлен тогда. На груди у двадцатипятилетнего командира были высокие боевые ордена, а в петлицах две шпалы — майор. Потом уж я узнал, что Шестаков — один из славной когорты советских асов, сражавшихся добровольцами в небе республиканской Испании.
И вот капитан И. Н. Никитенко докладывает мне на КП дивизиона, что в расположение 411-й батареи прибыл майор-летчик, просит поддержать водном деле — подавить вражескую батарею. Я попросил пригласить его к телефону.

— Здравствуйте, товарищ комдив! Майор Шестаков, командир 69-го истребительного полка, приехал к вам за помощью.

Я невольно улыбнулся. Ведь я командовал дивизионом, а обращение «комдив» могло заключать в себе и командира дивизиона, но также и командира дивизии, который обычно бывал гораздо выше по званию. Так что обращение Шестакова было не случайным: майор знал, что он старше меня по званию и не хотел обращаться ко мне «товарищ капитан». Он использовал одну из маленьких хитростей, которые были хорошо известны кадровым командирам.

— Надоела нам здесь одна батарея,— сказал Шестаков. — Нащупала наш аэродром и ведет методический огонь - изматывает нас. Ребята летают с огромными нагрузками, по пять-шесть вылетов в день, а тут ни работать толком, ни отдыхать нам эта батарея не дает. Пробовали мы несколько раз ее бомбить, но пас к ней «мессера» не подпускают...

Конечно же, Шестакову нужно было помочь. Летчики 69-го истребительного полка пользовались у защитников Одессы всеобщей любовью и уважением. У них и было всего-то десятка два самолетов устаревших конструкций: они значительно уступали тогда фашистским и в скорости, и в наборе высоты, и в мощности вооружения. Тем не менее шестаковцы не только летали, не только срывали вражеские попытки прицельно бомбардировать город и порт, они вступали в неравные воздушные бои и сбивали самые новые «мессершмитты», тяжелые «дорнье» и «юнкерсы». Отличаясь смелостью, выдержкой, мастерством, эти молодые соколы буквально совершали чудеса.

Следует сказать, что задачу перед нами майор Шестаков. поставил не из легких. Координаты вражеской батареи — даже приблизительные — показывали такое ее удаление, что без корректировки огня, без точного целеуказания вести огонь было бессмысленно.

Обычно для подавления или уничтожения батарей противника использовался метод переноса огня. Наши орудия пристреливали с большой точностью какой-нибудь ориентир на территории противника, а затем, введя необходимые поправки, резко переносили огонь по батарее. Но на такой дальности метод переноса огня эффективного результата не обещал. А обычная стрельба по площадям с расчетом, что какие-то снаряды заденут и батарею, не давала гарантии успеха и могла привести только к большому расходу боеприпасов.

И тут я подумал: а нельзя ли корректировать огонь батареи с самолета?

Шестаков внимательно меня выслушал, задумался ненадолго, потом сказал:
— Завтра посылаю на корректировку истребитель с опытным пилотом, а для связи с ним на батарею пришлем аэродромную радиостанцию.
Я связался со штабом базы, получил разрешение на помощь летчикам.
Капитану Никитенко было приказано договориться о времени и способе корректировки стрельбы и приготовиться к открытию огня. Остановились на том, что летчик - истребитель передаст нам данные в метрах об отклонении первых двух разрывов от цели по линии север-юг, а затем сможет возвращаться на свои аэродром. После пристрелки батарея произведет огневой налет. Майор Шестаков нанес на батарейный планшет ориентировочную позицию вражеской батареи, оставил фотоснимки, сделанные его летчиками в воздушной разведке, и уехал к себе.

Рано утром прибыла аэродромная радиостанция. Вскоре пришло сообщение о вылете самолета - корректировщика. Однако напрасно мы ждали сообщения с борта самолета о готовности к корректировке — оно так и не поступило. Естественно, огня по вражеской батарее в этот день мы не открыли. Потом выяснилось, что навстречу нашему самолету вылетели «мессершмитты», которые и не дали ему возможности выполнить задание. Но Шестаков от принятого решения не отказался. В дивизион приехал начштаба 69-го авиаполка майор Никитин, сообщивший, что завтра на корректировку вылетит звено — три истребителя. Один будет давать целеуказания, а два — прикрывать его.

Снова прибыла радиостанция. Прошло немного времени, и с корректировщика сообщили: «Цель наблюдаю. Готов к корректировке». 411-я без промедления открыла огонь. После введения двух поправок капитан Никитенко скомандовал: «Огневой налет!» Орудия вели огонь максимально возможной скоростью стрельбы. Наконец с самолета-корректировщика сообщили: «Разрывы на позиции вражеской батареи... Вижу прямые попадания... Позиция в дыму и огне...»

В этот вечер, как и в последующие дни, больше эта батарея наш аэродром не тревожила. Правда, потом снова начался обстрел, но летчики дружно утверждали, что стреляют теперь не так интенсивно, с других направлений, и другие, более мелкие калибры. Похоже было, что снаряды 411-й нанесли тяжелой вражеской батарее серьезные повреждения.
Для нас же этот эпизод запомнился не только реализованной возможностью помочь нашим товарищам-летчикам, но и фактом использования авиации для корректировки огня береговых батарей, причем корректировал стрельбу не специально оборудованный для этой цели авиаразведчик, а истребитель. В обороне Одессы это случилось, насколько я помню, лишь однажды.

Бон тем временем шли с нарастающим ожесточением. Враг понес за месяц наступления тяжелейшие потери в живой силе и технике, но, невзирая на них, по-прежнему не снижал напора. Фашистам, как воздух, нужна была Одесса — географически выгодно расположенная база снабжения войск. А Одесса держалась, делая невозможным использование противником коммуникаций вдоль морского побережья. В портах Румынии скопились сотни тысяч тонн военных грузов, которые не могли быть отправлены морем. Кроме того, пока Одесса держалась, существовала потенциальная опасность бомбардировок советской авиацией нефтепромыслов в Плоешти — одной из основных баз горючего для гитлеровских танковых кулаков (Авиация Черноморского флота к тому времени провела уже несколько таких бомбежек).

Но изо дня в день защитники города отбивали атаки врага. Дивизион вел огонь практически непрестанно.

Вечером 11 сентября на наш КП прибыл флагманский артиллерист базы капитан 2 ранга Сергей Викторович Филиппов. Вместе с ним приехали незнакомые мне моряки, в которых, однако, я сразу же угадал личный состав корабельного корректировочного поста — они были с рациями и планшетами. Получив необходимую информацию, корпост вместе с Филипповым тотчас же отправился к нашим корректировщикам 1-й батареи—на безымянную высоту северо-восточнее Татарки: корабельным артиллеристам предстояло корректировать огонь крейсера «Красный Кавказ», подходившего уже на траверз Большефонтанского мыса.
Однако смотрим — время идет, а крейсер все не открывает огня, маневрируя вдоль берега. Ясно было - что-то случилось. Я вызвал корпост 1-й батареи и соединился с Филипповым.
— Сергей Викторович, почему крейсер молчит?
— Нет связи, — раздосадовано ответил Филиппов.— Наша рация не может пробиться...
Это было явление, с которым мы уже познакомились — радионепроходимость.
— Попытаемся помочь вам, — сказал я.— Попробуем вызвать крейсер своей УКВ рацией «Рейд». Будем дублировать на него ваши команды.
— Ну и отлично,— обрадовался Филиппов. Как только свяжетесь, сообщите нам.
Все вышло как нельзя лучше. Начальник связи дивизиона лейтенант Адамов довольно быстро связался с «Красным Кавказом», потом продублировал туда переданные корректировщиками координаты цели и приказ на открытие огня. Так дело и пошло: мы принимали корректировку по телефону с корпоста и передавали по радио на крейсер. До наступления рассвета «Красный Кавказ» закончил выполнение боевой задачи и вышел в открытое море.
Боевые корабли, приходившие для артиллерийской поддержки приморцев из Крыма, обладали неплохой противовоздушной системой огня, но все же подвергать их опасности нападений больших групп фашистских бомбардировщиков было неразумно. Поэтому корабли старались закончить стрельбу до наступления утра, чтобы, отстрелявшись, успеть возвратиться в Крым.

А за эту хорошую стрельбу командование Южного сектора объявило благодарность экипажу «Красного Кавказа», и эту благодарность мы с удовольствием передали на крейсер. Таких примеров взаимопомощи и взаимной выручки было много, они рождались в боевых буднях и сразу же становились чем-то само собой разумеющимся.

Возьмем, к примеру, выписку хроники из боевых действии Приморской армии за 11 сентября:
«Войска противника превосходящими силами атаковали позиции 25-й Чапаевской дивизии. В результате ожесточенного боя наши части вынуждены были оставить Ленинталь. Враг настойчиво, шаг за шагом, с тяжелыми боями продвигался в направлении Дальника. С целью оказания помощи частям 25-й Чапаевской и 2-й кавалерийской дивизиям командование Одесского оборонительного района направило в район между Аркадией и Большим Фонтаном крейсер «Красный Кавказ» и эсминец «Способный». Они вместе с 42-м артиллерийским дивизионом открыли огонь по врагу. Фашисты были остановлены».
В этих скупых и коротких строчках сконцентрированы усилия, мужество, подвиг и кровь многих сотен и тысяч бойцов.

Только за два дня вражеского наступления с 11 по 13 сентября 1-я батарея выпустила по врагу 239 снарядов, 39-я батарея — 321 снаряд, 411-я —91 снаряд. В результате три пехотных полка противника были разгромлены.

К этому времени враг сузил кольцо осады настолько, что огонь дивизиона доставал его во всех секторах. Так, 3 сентября все три наши батареи сначала поддерживали чапаевцев в Южном секторе, затем 39-я и 411-я вели огонь, помогая бойцам 95-й Молдавской дивизии в Западном секторе, позже 39-я батарея открыла стрельбу по фашистским батареям в Восточном секторе.
По нашим правилам корпосты, которые днем корректировали огонь батарей, по ночам — если тоже не были заняты корректировкой огня — вели разведку своих участков фронта. С этой целью группы артразведчиков отправлялись к передней линии вражеских позиций, а иногда и в тыл противника.

В одну из таких ночей группа разведчиков 1-й батареи в трех километрах от своего корпоста неожиданно чуть было не напоролась на вражеский патруль. Краснофлотцы залегли, оставшись незамеченными. Но что делать дальше? Ведь противника в этом районе — да ещё в такой близости к нашим позициям — быть не должно... К тому же вскоре разведчики заметили передвижение каких-то подразделений.

Командир группы сержант Гоголенко решил отправить на корпост донесение, а сам продолжал наблюдение.

Когда командир 1-й батареи старший лейтенант Куколев доложил мне о том, что в наши тылы возле Татарки просачиваются вражеские подразделения, я, признаться, усомнился в точности разведданных. Но, конечно, тут же позвонил начарту 25-й Чапаевской подполковнику Гроссману и сообщил ему эту новость. На КП артиллерии чапаевнев просто не поверили — решили, что наши разведчики что-то напутали — противника в этом районе не могло, не должно быть... Продолжая тоже сомневаться, я все-таки приказал Куколеву не прекращать разведку и держать со мной связь.

Тем временем наши разведчики группы Гоголенко действовали смело и инициативно. У дороги, по которой шло передвижение вражеских войск, находился неглубокий ров, заполненный водой. Подобравшись по-пластунски, Гоголенко незаметно забрался в этот ров. Разведчики прикрывали своего командира, готовые открыть огонь, если сержант будет обнаружен. Однако все обошлось. Гоголенко зафиксировал проследовавшие мимо него колонны пехоты, артиллерию, обоз.

Разведчики вернулись еще до рассвета, и командир отделение сразу же доложил комбату 1-й результаты поиска. Куколев сообщил их мне. Я снова связался с дивизией.

Утром оказалось, что в районе Татарки в наше расположение просочилось до полка вражеской пехоты с артиллерией. Как я жалел тогда, что не настоял на немедленной перепроверке данных разведчиков — может быть, ночью удалось бы сбить с позиций еще не окопавшихся солдат противника. Теперь они уже заняли оборону, приготовились к отражению наших атак. И самое главное — наращивают здесь свои силы...

Конечно, все это предвещало усугубление и без того тяжелого положения войск Южного сектора OOP.

В то время как на крайнем левом фланге наши части тогда еще удерживали северный берег Днестровского лимана, в центре сектора, в районе прорыва противника, фронт выгнулся дугой, появилась реальная опасность того, что наши левофланговые части могут быть отрезаны и тогда—с неизбежностью — попадут в окружение.

Отсутствие резервов заставило командование OOP 14 сентября принять вынужденное решение: части Южного сектора отводились от Днестровского лимана и занимали оборону по восточному берегу Сухого лимана. Сокращение линии фронта, уплотнив наши боевые порядки, имело, однако, и отрицательные последствия: враг еще больше приближался к Одессе. Если прежде противник мог обстреливать город и порт с северо-востока, то теперь он получал эту возможность и с юго-запада.

С отходом войск Южного сектора наша 1-я батарея оказалась практически на передовой линии обороны.

Сухой лиман — пожалуй, самый малый из одесских лиманов. Длина его — до восьми километров, а ширина местами—до одного. При этом лиман неглубок: знающий человек мог пройти его вброд, лишь изредка пускаясь вплавь. Естественно, серьезным препятствием для вражеских войск - таким, каким был Днестровский лиман, —Сухой лиман служить не мог. По песчаной перемычке шириной 10— 15 метров, отделявшей лиман от моря, шла грунтовая дорога. По этой дороге прошли последние отходящие наши бойцы — пограничники старшего лейтенанта Попкова, отведенные от Дестровского лимана...

1-ю батарею противник обнаружил и засек еще раньше. Теперь же — с приближением линии фронта—он обрушил не нее огонь своих не только орудий, но и минометов. Ясно было, что Куколеву и его бойцам придется очень тяжело. Поэтому я сразу же выехал на батарею, оставив на KJ1 комиссара дивизиона с оперативным дежурным.

Дорога от Люстдорфа, ведущая на батарею, просматривалась с вражеского берега Сухого лимана и простреливалась насквозь орудиями и минометами. Оставив машину, мы добирались на огневую позицию перебежками, кое-где пережидая окончания обстрела. Наконец, прибыли.

Вместе с Куколевым мы обошли огневую позицию, фронт обороны, которую занимал теперь личный состав. На батарее были артпогреба, но поскольку 1-.я подвергалась теперь постоянному обстрелу, я предложил часть боезапаса рассредоточить по вырытым котлованам — ямам, чтобы в случае прямого попадания не рисковать большим количеством снарядов. Да и крупный взрыв мог нанести большой урон людям и орудиям.

Из боевой рубки через дальномер я внимательно осмотрел занятый врагом берег. Шестиметровый дальномер, дающий 24-кратное увеличение, позволял рассматривать вражеские позиции вплоть до мельчайших деталей. Отсюда был хорошо виден стоящий на возвышенности и служащий ориентиром дом, по которому производили выверку дальномера, ниже и ближе — окопы, в которых копошились вражеские солдаты. Там мелькали лопаты, чернела земля — противник окапывался. Неподалеку от берега у основания перемычки в окопе, похожем на пулеметное гнездо, тоже возились солдаты, а в стороне красовался на бруствере окопа, явно бравируя, офицер. Дать бы но нему один снаряд, тут же сбили бы с него весь форс — невольно подумалось мне, но я сразу отогнал эту мысль. Стрелять из шестидюймовых орудий по такой цели — непозволительная роскошь. И все же жаль...
Дальняя полоска перемычки все больше привлекала мое внимание.

— Вот что, Михаил Кузьмич,— обратился я к Куколеву, — второй стационарный прожектор, который к вам доставили, приведите в боевую готовность и поставьте поближе к лиману. Тщательно замаскируйте и организуйте наблюдение. Для открытия луча нужно мое разрешение. Ясно?
— Ясно,— ответил Куколев.— Считаете, понадобится?
— Не исключаю,— сказал я.

Действительно, поскольку местоположение 1-й батареи врагу было известно, следовало ждать его попыток не только подавить или уничтожить ее, но и вполне логичного стремления захватить батарею. Сухой лиман, как я уже говорил, серьезным препятствием не являлся.
В боевой рубке вахту нес старший краснофлотец Чума ченко. Этого черноглазого паренька я помнил еще по службе на 35-й батарее в Севастополе — оттуда он и прибыл к нам недавно. Он был отличным дальномерщиком.

— Внимательно наблюдайте и за лиманом, и за перемычкой, и за морем. Не дайте себя обмануть.
— Есть не дать себя обмануть, весело ответил Чумаченко. Меня беспокоили тыл и фланги батареи, особенно левый, за которым простирался пляж Люстдорфа. Высадка там диверсионной группы противника могла стоить жизни батарее. К тому же Сухой лиман прикрывался редкими подразделениями 2-й кавалерийской дивизии, силы прикрытия по фронту были незначительными, в случае десанта в тылу вряд ли они смогли бы справиться с ним.

Связавшись с дивизионом, я приказал оперативно сформировать из личного состава взвод, усилить его двумя станковыми пулеметами и направить на морской берег для обеспечения фланга и тыла артиллеристов. Взвод был создан в тот же день и сразу же направлен в Люстдорф. Он находился в подчинении командира 1-й батареи, поддерживал с ним постоянную связь. Днем его моряки несли дозорную службу, а по ночам занимали оборону по берегу.

Линия фронта значительно сократившегося Одесского плацдарма теперь проходила через Фонтанку на северо-западном берегу залива, южнее Гильдендорфа, западнее Гниляково, Дальника и Татарки и по берегу Сухого лимана. Расстояние от вражеских батарей до города не превышало Даже на отдаленных участках 18 20 километров, а линия фронта была еще ближе. Дальнобойная артиллерия противника усилила обстрел Одессы и с северо-востока, и с юго- запада...

В результате намного возрастала потребность в нашей контрбатарейной стрельбе, в оказании помощи стрелковым частям всех трех секторов.

Орудийные расчеты работали с огромной нагрузкой днем н ночью. Временами приходилось распределять орудия одной и той же батареи для стрельбы по различным целям. Тогда, например, когда два орудия 39-й батареи под управлением капитана Шкирмана стреляли по вражеской пехоте, третье под управлением младшего лейтенанта Дардина вело огонь по батарее противника в другом секторе обороны.

В эти дни мы столкнулись еще с одной проблемой: при стрельбах 39-й и 411-й батарей стал обнаруживаться своеобразный гул, издаваемый снарядами при вылете из стволов орудий. Некоторые из наших снарядов падали и разрывались с большим недолетом. Явление это было нам известно — так называемая орудийная усталость. От большого количества произведенных выстрелов износились нарезы в каналах стволов, снаряды срывались с нарезов, нарушались их вращение вокруг своей оси, а следовательно, и устойчивость в полете. Дальнейшее ведение огня из изношенных стволов могло привести к трагическим последствиям к разрывам наших снарядов в самих орудиях, к гибели расчетов и потере этих орудий.

В таких случаях нужно было обязательно заменять стволы.
До войны считалось, что эта операция должна производиться за месяц работ заводскими специалистами, с использованием особых подъемных средств. Но теперь у нас не было ни времени для вызова и ожидания специалистов, ни соответствующих подъемных устройств. К тому же мы не имели права прекращать огонь, его просили у нас истекающие кровью полки.
Правда, у нас имелись лейнеры. В артиллерии так называется тонкостенная труба из высококачественной стали с нарезами. Эта труба вкладывается в ствол орудия, заменяя собой отработанную внутреннюю нарезную часть канала ствола. Для того чтобы поставить новые лейнеры в орудия, необходимо было снять, выдавить старые, выгоревшие.

В начале войны такая операция проводилась на 411-й батарее. Тогда на замену нелейнированого ствола первого орудия ушло 18 часов, второго—11, четвертого—8. При этом были использованы имевшиеся под рукой приспособления и механизмы-домкраты, «салазки», тягачи. Решили и сейчас пойти этим путем. Причем ремонтировать орудия, не прекращая стрельбы. Одно орудие ремонтируется — остальные ведут огонь.

Руководили этими работами начальник артмастерской дивизиона воентехник 2 ранга М. В. Волкаш, орудийные мастера П. И. Лазаренко и Н. Т. Бушуев, старшины комендоров В. П. Корчаченко и С. Р. Литвинов. Удивительное мастерство, выдумка, настойчивость наших оружейников, самоотверженный их труд позволили нам, не прекращая огня батарей, в сложнейших условиях, почти без всяких приспособлений за одни сутки заменить лейнеры в стволах всех орудий 411-й и 39-й батарей.

Я рассказываю здесь о технической работе — не о боевом эпизоде. Но для всех нас эта работа орудийных мастеров по замене лейнеров наших пушек явилась ратным подвигом. Именно они обеспечили боеспособность батарей, именно они позволили нам, ни на минуту не прекращая огневую поддержку приморцев, дать вторую жизнь пушкам — сложнейшим боевым устройствам. И все это было сделано за одни сутки!

Высокую ответственность, самоотверженность, бдительность и воинское мастерство наши артиллеристы проявляли в самых различных ситуациях.

Вот еще один из таких эпизодов: с корпоста 1-й батареи сообщили, что наблюдают перебежки пехоты в направлении Татарки. Но чьи это подразделения — наши или противника — сказать затрудняются. Я связался с КП артиллерии 25-й Чапаевской дивизии, передал эти данные. Там тоже не смогли сказать ничего определенного, но пообещали выяснить обстановку. Однако время шло. У нас было приказание командира базы контр-адмирала Кулишова: в чрезвычайных ситуациях быть готовым к принятию самостоятельных решений. Сейчас возникло именно такое положение: прорыв противника к Татарке мог закончиться охватом 1-й батареи с фланга. Оставалось одно: открыть заградительный огонь, поставить мощный огненный щит перед наблюдаемыми с корпоста пехотными цепями. Если они начнут откатываться по направлению к позициям противника — значит перед нами враг.

Безусловно, это было рискованное решение, но никакого другого не оставалось — у меня в памяти жил эпизод с просочившимся в наши порядки вражеским полком. Если это противник и если не остановить его сейчас, наша 1-я батарея окажется под угрозой окружения и захвата, да и положение войск Южного сектора OOP значительно ухудшится.

По приказу с КП дивизиона командир 1-й батареи старшин лейтенант Куколев открыл огонь.
Корпост доложил, что продвижение наблюдаемых подразделений прекратилось, а затем начался отход их к позициям, занимаемым противником. Стало ясно, что это враг и что он, нащупав разрыв в наших оборонительных позициях, хотел использовать его для прорыва к нам в тылы. Я передал батареям дивизиона готовность № 1, после чего они произвели огневой налет по пехоте противника. Вскоре на автомашинах подоспели части подвижного резерва Южного сектора. Положение было восстановлено.

Вечером на КП дивизиона сообщили, что приказом генерал-майора И. Е. Петрова за инициативу и решительные действия при ликвидации прорыва противника в районе Татарки объявлена благодарность командирам и краснофлотцам 42-го артдивизиона и частям резерва 25-й Чапаевской дивизии. А начало всему положила именно бдительность командира корпоста 1-й батареи старшего лейтенанта Гайдученко и его подчиненных.

А вот другой боевой эпизод, тоже связанный с этой батареей. В полночь 17 сентября наблюдатели доложили старшему лейтенанту Куколеву, что вражеский пулемет, который систематически простреливал перемычку, отделяющую лиман от моря, прекратил огонь. Казалось бы, факт незначительный и объяснения ему можно найти разные. Ведь по- всякому бывает: стреляют, прекращают огонь, снова стреляют — все это в порядке вещей. Но и краснофлотцев — наблюдателей, и командира батареи этот незначительный как - будто факт насторожил.

Куколев сразу же доложил мне, высказав обеспокоенность тем, что противник, видимо, попытается пройти по перемычке в тылы наших войск.
— Разрешите открыть луч? — спросил он.
Предположение командира 1-й было вполне обоснованным.
— Луч приготовьте, но пока не открывайте, — сказал я. И изготовьтесь к стрельбе шрапнелью. Будьте постоянно на связи.
Дело в том, что нами были засечены батареи врага, которые пытались подавить 1-ю батарею. Была большая вероятность, что с открытием нами огня эти орудия противника начнут обстреливать Куколева. Поэтому я приказал нашим 39-й и 411-й батареям' быть в готовности для открытия огня но данным целям. И только получив доклад о готовности батарей, приказал Михаилу Кузьмичу:
— Открыть луч!
Замаскированный прожектор внезапным лучом ударил по перемычке. И сразу же наткнулся на большую колонну вражеских войск, продвигавшуюся на нашу сторону.
— Огонь!— скомандовал батарее старший лейтенант Куколев.

Первые снаряды батареи (а шрапнельный снаряд 152- миллиметровой пушки содержал до 2 тысяч пуль) разорвались в самом центре колонны. Ослепленные лучом прожектора, внезапно оказавшись под убийственным прицельным огнем, вражеские солдаты кинулись врассыпную, оставляя на перемычке десятки убитых и раненых. Но снаряды продолжали рваться над противником, добивая обреченную колонну. В луче прожектора видно было, как многие вражеские солдаты пытались найти спасение в лимане или в море, но и там настигала их шрапнель.

Как мы и предполагали, выручая свои попавшие в огневую ловушку подразделения, батареи противника открыли огонь по позиции Куколева, но тут уж вступили в бой наши 39-я и 411-я батареи.

В ходе ожесточенного боя осколок вражеского снаряда разбил отражатель прожектора на 1-й и гот погас. Батарея сделала несколько выстрелов по квадрату в темноту, а затем все смолкло.
Утром наблюдатели насчитали на перешейке несколько сот убитых вражеских солдат. А сколько их приняли в себя волны Сухого лимана и Черного моря!

Таких случаев было немало, на каждой батарее дивизиона могли рассказать о бдительности и находчивости, мужестве и самоотверженности людей.

Защитникам Одессы приходилось между тем все труднее; бойцы и командиры отдавали, казалось, последние силы. В эти дни личному составу дивизиона, как и другие частей и подразделений, зачитали телеграмму Ставки] полученную 15 сентября, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин обращался к защитникам Одессы с просьбой продержаться еще 6—7 дней, в течение которых нам будет оказана помощь. Эта просьба Ставки глубоко взволновала, вызвала воодушевление у всех бойцов и командиров OOP.
Как известно, на фронте боевые приказы не обсуждаются и редко обосновываются подчиненным. Во всяком случае не помню, чтобы мне приходилось просить или чтобы ко мне обращались: объясните приказ, обоснуйте его необходимость. Если считают нужным — объяснят, если не объясняют — значит, не считают необходимым. А тут не приказ — просьба...

На фронте продолжались тяжелые бои.
В один из таких напряженных дней на КП дивизиона в сопровождении нашего комиссара Резчикова приехал корреспондент газеты «Красная звезда». К сожалению я не смог уделить ему много времени: батареи вели огонь по противнику., наступающему а районе Дальника. Генерал- майор И. Ё. Петров лично давал целеуказания, надо было выручать чапаевцев. И я даже толком не поинтересовался — кого же сопровождал наш комиссар, — не до того было. Правда, помнится, я попросил тогда его — если, конечно, представится возможность, — передать весточку семье. И уж совсем я не думал, что эта просьба получит совсем необычное продолжение. Лишь позже узнал, что это был фотокорреспондент Яков Халип — коллега и добрый товарищ Константина Симонова, бывший с ним в Одессе и задержавшийся здесь после отъезда Константина Михайловича на несколько дней.
Но в конце сентября в «Красной звезде» появился очерк «Батареи под Одессой». Приведу выдержку из него:
«Когда их строили, то рассчитывали, что они будут стрелять в море. Но сейчас жерла орудий повернуты к берегу, к невысоким песчаным холмам, на которых укрепился враг. Уже месяц эти орудия бьют по врагу, не давая ему прорваться к Одессе.
С батарей видны и берег, и море, мощные радиоустановки, многочисленные телефонные аппараты связывают командные пункты батарей со штабами наших пехотных частей, с далеко выброшенными вперед артиллерийскими наблюдательными пунктами, с кораблями, которые в критические минуты поддерживают батарейцев огнем...
Работа артиллеристов — не только храбрость, не только героизм, но и трезвый расчет. А трезвый расчет — это промывка стволов горячей водой в самый разгар боя, это разведчики-артиллеристы, выдвинувшиеся далеко вперед для корректировки огня, это точное согласование своих действии с пехотными начальниками, это поездки в штабы стрелковых соединений и решение на поле боя сложных задач».
Под очерком стояли две подписи: К. Симонов и Я. Халип. Очерк в «Красной звезде» стал предметом большой нашей гордости. Мы еще раз убедились, что нас не забывают, что к Одессе приковано внимание всей страны, что наша боевая работа так нужна и важна не только для приморцев — защитников Одессы, но и для многих тысяч других бойцов, тружеников тыла, для наших родных, наконец: ведь ни мы о них, ни они о нас тогда ничего не знали...

Уже в послевоенное время в опубликованном дневнике К. Симонова «Разные дни войны» я прочитал о предыстории написания этого очерка и связанных с ним событиях. Константин Михайлович вспоминал: «Утром мы поехали в Симферополь (дело происходило после возвращения Я. Халипа из Одессы.— А. Д.). Первый день целиком ушел на то, чтобы разобраться в записях Халипа и сделать по ним две небольшие корреспонденции из Одессы. Одна из них не пошла, а вторая — «Батареи под Одессой»— была напечатана в «Красной звезде» за двумя подписями — Халипа и моей».

Далее Симонов говорит о том, что в этой корреспонденции среди прочего шла речь о майоре Денненбурге, который ничего не знал о своей семье (здесь уместно указать на вкравшуюся в дневник писателя неточность: видимо, и Я. Халип, по мимолетности нашей встречи, не разобрался толком в моих нашивках — я тогда был еще капитаном.— А. Д.). И Константин Михайлович решил «втиснуть» в корреспонденцию несколько моих слов, обращенных к жене Таисии Федоровне, сделав это с таким расчетом, чтобы она прочла в газете, что я жив и здоров. Как писал Симонов, тогда он сделал это впервые, а потом несколько раз повторял такой прием, стараясь хотя бы через газету связать героев своих очерков с их семьями, о которых они с начала войны ничего не знали (Симонов К. М. Разные дни войны: Дневник писателя. М., 1981. Т. I. С. 312).

Полтора месяца непрерывных боев, тяжелые испытания, напряжение всех сил сплотили дивизион в большую и крепкую боевую семью. Я видел, как сердечно и внимательно относятся друг к другу бойцы и командиры. И это не шло в ущерб воинской дисциплине, не снижало необходимой требовательности. Командиры и политработники делили с краснофлотцами все невзгоды и тяготы осады, все напряжение этих дней и ночей, а они еще несли и высокую меру ответственности за все.

Эти дни были для нас бессонными — ночи казались особенно тревожными, ночами практически не спали — урывали час-полчаса среди дня, высокой была взаимозаменяемость—бойцы и командиры осваивали смежные военные специальности, чтобы уметь помочь товарищу или заменить его в случае гибели или ранения. Личный состав дивизиона возмужал, теперь он был обстрелянной, прошедшей тяжкие испытания и готовой к любым тяготам фронтовой жизни воинской частью. Командиры верили в своих бойцов, и бойцы знали, что могут положиться на командиров.

По-прежнему особенно беспокоились все мы о нашей 1-й батарее. Куколевцы стояли на линии огня, почти что на передовой, позиция их обстреливалась и орудиями, и минометами врага. Как только батарея открывала огонь, на нее обрушивался град снарядов и мин. В таких случаях пехотинцы укрываются в траншеях и блиндажах, пережидая обстрел. Артиллеристы же, как правило, не могли позволить себе уйти в укрытия — надо было вести огонь по противнику, надо было поддерживать наши стрелковые части.

И они под артобстрелом, под бомбежкой стояли у орудий, дальномеров, стереотруб, доставляли боеприпасы и стреляли но врагу, неся потери.

В один из дней сентября в Южном секторе враг снова предпринял большое наступление. Поскольку боевой дух румынских солдат, принуждаемых воевать за чуждые им интересы, с каждым днем падал, фашистские главари румынской армии стали все чаще гнать своих солдат в атаку колоннами, подгоняя их с помощью гитлеровских автоматчиков. Применялись и другие меры для «подъема боевого духа». Вот в этом наступлении, кроме оркестра, впереди колонн пехоты вышагивал еще и священник с крестом в руках.

Допустив колонны противника поближе к пристрелянным ориентирам, мы открыли огонь. Батарея М. К. Куколева вела эффективную фланговую стрельбу. А впереди врага ждал убийственный огонь батарей И. Н. Никитенко и Е. Н. Шкирмана. Первые же залпы точно накрыли колонны. И снова разбегались в ужасе вражеские солдаты, снова фашистское командование посылало па ноле боя новые и новые части, которые гибли в огненном мешке, перемалывались мощными снарядами дивизиона.

По нашим батареям открыла огонь вражеская артиллерия. И труднее всего, конечно, приходилось куколевцам. Командир орудия Синицын, комендоры Хорошилов, Феоктистов, Кесельман ползком доставляли снаряды, лежа заряжали орудие и все же продолжали стрельбу. Посреди разрывов младший сержант Ворона восстанавливал нарушенную телефонную связь.
Командиру батареи доложили, что старший краснофлотец Синицын ранен, но остался командовать орудием. Куколев нашел Синицына. Бледный от потери крови, наспех перевязанный уже пропитавшимся кровью бинтом, тот спокойно распоряжался у пушки.
— Отправляйтесь в госпиталь.— приказал Куколев.
— Как же так, товарищ командир?— растерялся Синицын.— Как же уйти — бой в разгаре, как же я оставлю орудие?
— Выполняйте приказание,— повторил Куколев.
— Товарищ командир, разрешите остаться, очень вас: прошу...
Увидев умоляющие глаза Синицына, глаза его боевых товарищей, Куколев сказал:
— Ну хорошо, разрешаю. Но после боя — обязательно в госпиталь.
— Есть после боя в госпиталь!— обрадовано ответил командир орудия.
Этот мужественный воин не раз отличался в боях и до этого случая. Впоследствии Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 года старший краснофлотец Константин Петрович Синицын за мужество и самоотверженность был награжден орденом Красного Знамени.

Вспоминаю, как в те же дни встретился с командиром корректировочного поста 411-й батареи старшим лейтенантом Ишковым после сильного боя на юго-западной окраине Дальника. Батареи нашего дивизиона активно участвовали в отражении вражеской атаки, и Ишков корректировал огонь с переднего края обороны. Его пункт был засечен и подвергнут сильному обстрелу противника Осколок угодил прямо в часы на левой руке. Ишков показал мне их.
— Вот, остался без времени,— пошутил тогда он.
— Ничего,— сказал я.— Был бы сам цел, а время мы найдем...
У меня в кармане кителя лежали часы-хронометр, подаренные мне женой в день нашей свадьбы в Севастополе в 1938 году. Часы эти я любил и берег. Но чем я в то время мог отметить отважного артиллериста? Тогда, в сорок первом году, у командиров соединений не было еще права награждать бойцов и командиров, это право имел только Президиум Верховного Совета СССР. И я вынул хронометр из кармана кителя.
— Держи ближе к сердцу,— сказал я.— Если уж суждено угодить осколку, то пускай попадет в них. Думаю, выдержат.
— А как же вы, товарищ капитан?— спросил Ишков, хотя по глазам его я видел, что подарок мой пришелся ему явно по душе.
— Носи. Заслужил,— сказал я.
Бойцы корпоста 411-й батареи были подстать своему командиру — смелые, инициативные, энергичные: командир отделения разведки Николай Поломарчук, разведчик Степан Дзюба, старшина радистов Дмитрий Дробот, радист Георгий Мужецкий, телефонист Михаил Василюк, шофер Петр Шмейстер.
Любимцем корпоста был Гриша Шиндрик. Этот мальчик был прислан на корпост генерал-майором И. Е. Петровым.
— Будешь у моряков,— сказал генерал Грише.— Служи там не хуже, чем в пехоте.
Конечно, Иван Ефимович отправил на корпост 12-летнего мальчика, рассчитывая, что моряки уберегут его от смертельной опасности. Гриша пришел к нашим бойцам, оставшись сиротой. Белокурый парнишка с серьезными не по-детски глазами, он славился отчаянной храбростью. Пехотинцы-чапаевцы, у которых он находился некоторое время, рассказывали, что несколько раз Гриша сам ходил в разведку. Однажды он переоделся пастушком и пошел через линию фронта па поиски дальнобойной фашистской батареи, которая постоянно обстреливала передний край пашен обороны. Местность была ему знакома. Но возле самой лощины, где находилась батарея врага, фашистские солдаты задержали мальчика. Его избивали, требуя, чтобы он признался, кто послал его в разведку. Но Гриша твердил свое: «ничего не знаю, ищу пропавшую корову». На третьи сутки Грише удалось сбежать. Опасными прифронтовыми тропками он добрался до передовой, прополз ночью через ничейную землю и вернулся к своим. На карте он точно показал разведанные им позиции вражеской батареи, которая была вскоре после этого уничтожена нашим огнем.

После этого дерзкого рейда генерал-майор И. Е. Петров и отправил Шиндрика к морякам-артиллеристам, стремясь уберечь мальчика. На корпосту Гриша вел наблюдение за противником. К своим обязанностям он относился очень серьезно, стойко переносил невзгоды фронтовой жизни на переднем крае. Мы расстались с Гришей Шиндриком уже в Севастополе — после нашего ухода из Одессы.

Военные будни открывали нам удивительные судьбы и характеры людей, знакомили нас и сводили с новыми друзьями, оставшимися в сердце на всю жизнь.

Однажды приехал в дивизион военный корреспондент капитан 2 ранга Леонид Соболев. Он был уже известным советским писателем, имя его хорошо знали и наши моряки, но Леонид Сергеевич сразу же покорил нас своей естественной простотой, обаянием, спокойной, непоказной смелостью. Высокий, плотный, в морской командирской форме, которая так была ему к лицу, Соболев пришелся всем по душе, да и мы, наверное, наши боевые дела, показались ему интересны, ибо он провел на КП дивизиона и в батареях несколько дней. В свободные минуты Соболев немало и интересно рассказывал — ясно было, что много повидавший, много знающий человек, мы старались поговорить с ним, как только позволяло время. Он читал нам свои: еще не опубликованные рассказы, делился мыслями о войне, рассказывал о своей жизни.

Еще в 1917 году девятнадцатилетним гардемарином Морского училища Соболев сражался против кайзеровского флота на эсминце «Забайкалец» в Рижском заливе. Он был участником «Ледового похода» зимой 1918-го, летом 1919 года отбивал атаки английских бомбардировщиков и торпедных катеров на Кронштадт, младшим штурманом линкора «Андрей Первозванный» принимал участие в подавлении контрреволюционного мятежа на фортах «Красная горка» и «Серая лошадь». Темноволосый шатен с доброй улыбкой, Соболев выглядел моложе своих сорока трех лет — он был энергичен, весел, часто и остроумно шутил.
В дивизионе писателя интересовало все: обстановка, вооружение, методы ведения огня, расположение вражеских батарей и т. п. Но больше всего времени он отдавал людям — беседам с краснофлотцами, политработниками, командирами. За короткое время мы успели хорошо узнать друг друга, и наша дружба с Леонидом Сергеевичем продолжалась всю жизнь, до конца его дней.

В первые же сутки своего пребывания в дивизионе Соболев, прослышав по отрывочным нашим фразам о нелегком положении на 1-й батарее, высказал настойчивое пожелание побывать там. Мы, конечно, хотели уберечь его от излишнего риска, и предложили поехать туда с наступлением темноты. Соболев категорически отказался.
— Я хочу увидеть все своими глазами,— сказал он.— Что же я смогу увидеть и описать, если поеду ночью?

Он был непреклонен, и я, скрепя сердце, согласился. Конечно же, как только «эмка» миновала Люстдорф и оказалась в поле зрения противника, по ней был открыт артиллерийский огонь. Легковые машины подвергались особенно сильному обстрелу, ибо враг, по-видимому, считал, что в них обязательно должны находиться командиры высоких рангов. Машине пришлось вернуться, но Соболев где перебежками, где укрываясь от обстрела и пережидая его, все же добрался с провожатыми на 1-ю батарею. Там он тоже провел несколько дней. А несколько позже — уже в 1943 году — я прочел в его очерке «Дорогами побед» теплые слова о защитниках Одессы, о делах и людях нашего дивизиона.

«...Одесса дралась чем могла и как могла. И каждое утро встречала врага упрямым и гордым словом «Нет!..» Далее Леонид Соболев пишет о той большой роли, которую играли в обороне Одессы береговые батареи.

«Орудия пришлось повернуть с моря на сушу. Всю осаду они били по дорогам, по резервам, по накапливавшимся перед атакой фашистам.

Корректировщики-моряки вылезали на передний край и, сидя под самым носом у врага, ловили малейшее передвижение. Точность флотского «огонька» полюбилась армейским командирам, и, как правило, огонь морских батарей вызывался не раньше того, как вражеские цепи поднимались уже в атаку. И каждая из батарей Никитенко, Шкирмана, Куколева — мгновенно и точно отвечала на «заказ> армейских командиров, после чего происходил телефонный обмен любезностями: «Спасибо, моряки, в самый раз!» — «Кушайте на здоровье!».

Батарея старшего лейтенанта Куколева у Сухого лимана, очутившаяся в прямой видимости врага, была в особенно трудном положении: едва она открывала огонь — противник начинал засыпать ее своими снарядами. По Куколев тут же жаловался Шкирману, тот «призывал немцев к порядку» своими точными залпами, и куколевцы продолжали огонь, всегда убийственный для врага.

На этой героической батарее, все время жившей под угрозой прямой атаки (и однажды отбившей ее прямой наводкой), царил тот удивительный жизнерадостный флотский дух, которым отличался в бою моряк, где бы ни привелось ему драться...»
Завершая рассказ о Леониде Соболеве, могу сказать только, что и самого его отличал этот удивительный жизнерадостный флотский дух. После отъезда Леонида Сергеевича мы часто вспоминали о нем. Что греха таить: нам нравились люди спокойного, непоказного мужества, люди, умеющие делать свое дело в любых, самых экстремальных обстоятельствах. А именно таким и был писатель-воин Леонид Соболев.

День шел за днем, миновала уже середина сентября, а напряжение боев не спадало. В иные сутки батареи дивизиона проводили и днем и ночью по 12—15 стрельб!

...И в эту ночь, с 21 на 22 сентября, как и в другие, батареи Шкирмана и Никитенко вели контрбатарейную стрельбу. В минуту затишья я вышел с КП. Было безветренно, штилевое море чуть посвечивало под звездным небом, луны не было. И вдруг мы услышали и увидели, что на северо-востоке от нас в море вспыхнули сполохи залпов, послышались звуки стрельбы. Стрельба велась мощная, частая, с нарастающим теплом. Отсветы огня молниями озаряли море у дальнего плеса, далекие звуки разрывов снарядов напоминали грозовые разряды. Что-то происходило в районе Григорьевки. Но что именно? Обстановка была неясна. Стрельба между тем продолжалась, и я быстро вернулся на КП, чтобы связаться с оперативным дежурным военно-морской базы.

У телефона оказался начальник штаба базы капитан 3 ранга Константин Илларионович Деревянко.
— На траверзе Григорьевки наблюдаем сполохи огня, слышим частую и мощную стрельбу,—доложил я встревожено. Но Деревянко спокойно мне ответил:
— Продолжайте выполнение своей задачи.

Ясно было, что начштаба базы не собирается посвящать нас в происходящее, но ясно было и то, что стрельба у Григорьевки, захваченной врагом, не является для штаба неожиданностью. А раз так, значит, действуют наши корабли, проводится какая-то операция.
Быстро светало. В половине шестого утра мы, ведя непрерывное наблюдение за морем, обнаружили наши эсминцы. Вдруг сигнальщик доложил, что к кораблям приближаются группы фашистских самолетов:
— Пеленг 25 градусов. Вижу группу «10-87» на дальности в 8 - 10 километров.
Эскадра немецких пикировщиков набросилась на наши эсминцы. Корабли открыли огонь из зенитных орудий и пулеметов. Я видел в стереотрубу, как лишился хода один эсминец, как от прямого попадания бомбы в носовую часть вздрогнул всем корпусом другой. (Как я узнал уже потом, это были эсминцы «Безупречный» и «Беспощадный»— первый получил серьезные повреждения и его отбуксировали в Одесский порт, второй сумел дойти туда задним ходом). Облачка разрывов вставали в небе, бомбовые взрывы поднимали столбы воды в море. Наши корабли, оставшиеся в строю, мужественно сражались с фашистскими стервятниками.
Мы мучительно переживали все это. У нас на глазах героически сражались военные моряки, а мы ничем не могли им помочь: ведь наши батареи не стреляют по воздушным целям... Вместе с нами переживал виденное флагманский артиллерист Черноморского флота капитан 1 ранга А. А. Рулль, прибывший в то утро на КП дивизиона.

Однако к середине дня мы узнали, что были свидетелями лишь малой части происшедших событий. Оказалось, что ночью с кораблей Черноморского флота в районе Григорьевки был высажен десант 3-го морского полка. Одновременно нанесли удар в Восточном секторе 421-я Одесская и вновь прибывшая с Большой земли кадровая 157-я стрелковые дивизии. Дружные действия морского десанта в тылу врага и дивизий Восточного сектора но фронту обороны привели к поражению фашистов. Враг был отброшен от наших позиций на 5—8 километров, понеся большие но терн — около б тысяч солдат и офицеров, из них только убитыми 2 тысячи. В этот день были полностью разгромлены 13-я и 15-я пехотные дивизии противника. Наши войска захватили трофеи — 39 орудий (включая тяжелые, обстреливавшие город и порт), более 120 пулеметов и другое вооружение и технику. Как потом выяснилось, подсчет этот был приблизительным: потери врага и наши трофеи оказались еще значительнее. И кроме того — что не менее важно — враг лишался возможности вести обстрел города с северо-востока.
Радость победы: мы впервые под Одессой не только оборонялись, по и сами успешно провели крупную наступательную операцию — омрачилась для меня горьким известием. Как мы узнали, в канун Григорьевского десанта, днем 21 сентября, на траверзе Тендры большой группой фашистских самолетов был атакован и потоплен эсминец «Фрунзе». Большую часть экипажа удалось спасти, но по- гиб заместитель начальника штаба Одесского оборонительного района капитан 1 ранга С. И. Иванов. Мы хорошо знали Сергея Ивановича. Он пользовался всеобщим уважением и любовью. Это был эрудированный, опытный командир, высокообразованный, подлинно интеллигентный человек, скромный, с большим вниманием относившийся к людям. Я вспоминал первое свое с ним знакомство в июне 1941 года. Тогда, прибыв в Одессу, Сергей Иванович детально знакомился с частями и подразделениями базы, в том числе с нашим дивизионом, не стеснялся обнаружить незнание каких-то подробностей, расспрашивал, внимательно слушал, и с первого же дня знакомства расположил к себе. Потом это впечатление укрепилось. Капитан 1 ранга Иванов был командиром, умеющим мыслить масштабно, глубоко, не упускавшим, однако, при этом те или иные частности, детали. Последний раз он побывал у нас на 411-й батарее в начале сентября. И вот уже никогда больше не увидимся....

Спустя два месяца, в конце 1941 года, в «Морском сбор- инке» я прочел статью, написанную на материалах обороны Одессы: «Содействие корабельной артиллерии наземным войскам». В статье обобщался опыт взаимодействия корабельной и береговой артиллерии с наземными войсками при огневой поддержке Приморской армии. Это была одна из первых работ такого уровня, где исследовался опыт, обретенный в первые месяцы войны. Ее выводы и рекомендации представляли огромный практический интерес и потом использовались при обороне Севастополя. Под статьей стояла подпись: «Капитан первого ранга С. Иванов»... Так и после своей гибели Сергей Иванович Иванов продолжал воевать с врагом, оставаясь в боевом строю.

Наше наступление в Восточном секторе доказало, что приморцы могут не только стоять насмерть, не только сдерживать натиск врага, но и громить, отбрасывать его от стен города. Те, кому довелось побывать в эти дни на улицах Одессы, рассказывали о приподнятом настроении горожан.

Ошеломленный нашим ударом враг, не решаясь пока коренным образом переломить развитие событий в свою пользу, все же не оставлял попыток достичь хотя бы частичных успехов на других участках, в том числе и в Южном секторе.

В частности, противник попытался еще раз прорваться через Сухой лиман. Правда, после сокрушительного разгрома вражеской колонны на перемычке этого лимана фашистское командование не пыталось больше пройти этим путем. Но однажды в предрассветном сумраке вахтенные наблюдатели 1-й батареи заметили, что в водах Сухого лимана появились какие-то странные «цветы», которых раньше не было. За лиманом следили очень тщательно, и возникшие «цветы» удивили и насторожили. Однако видимость была еще плохой, понять, что происходит на самом деле, наблюдатели не могли.

— «Цветов» много, по всему лиману,— доложил вахтенный.
Старший лейтенант Куколев позвонил мне.
— Откуда там цветы? Там вода соленая,— удивился я. На всякий случай я проинформировал о происходящем командира пулеметного батальона майора Ольховского и начальника штаба одного из полков 2-й кавдивизии подполковника Смирнова - их части занимали оборону по фронту, мы поддерживали с ними тесную связь через нашу 1-ю батарею.
Видимость пока не улучшалась. И я принял решение:
— Ну-ка дайте по этим «цветам» учебными снарядами— болванками. Посмотрим, что с ними будет.
Залп учебных снарядов 1-й батареи заставил «цветы» лихорадочно перемещаться по глади лимана. И стало ясно, что это — враг: его части пытались в предрассветном тумане вброд форсировать Сухой лиман.

Батарея открыла огонь шрапнелью. Вскоре из стрелковых частей на берегу лимана поступили сообщения о захваченых в плен солдатах противника.

Бой между тем разгорался не на шутку. По нашей 1-й батарее открыли огонь фашистские артиллеристы. В подавление их огня включились 411-я и 39-я батареи.
В стереотрубу было видно, как на противоположный берег лимана выползали из воды оставшиеся в живых вражеские солдаты. Большинство же их было потоплено в лимане, а те, кто смог добраться до нашего берега, попали в плен. И тут выяснилась загадка «цветов». Оказалось, что накануне румынские войска были переведены на зимнюю форму одежды, в частности им были выданы белые и серые папахи. И тут же последовал приказ о форсировании Сухого лимана. Поэтому, когда вражеские солдаты в предрассветном тумане пошли вброд через лиман, их папахи смотрелись с нашего берега, как странные плывущие цветы...

А первым обнаружил это старший краснофлотец Чумаченко — наш отличный дальномерщик.
К концу этого, полного событиями дня позвонил на КП огорченный, раздосадованный Михаил Кузьмич Куколев. Оказалось, что от напряженных стрельб, от огромных нагрузок лопнула станина первого орудия, в ней образовалась поперечная трещина — стрелять из него опасно.

Отправляясь на 1-ю батарею, я думал: вот ведь как получается — не выдерживает нагрузки металл, станины дают трещины, выгорают стволы пушек, а люди выдерживают все. Даже тогда, когда, кажется, исчерпаны все силы.

На батарее мы тщательно осмотрели орудие: по всем существующим положениям, конечно, из него нельзя стрелять. В любую секунду станина может сломаться. Результат этого непредсказуем. Орудийный расчет с тревогой и напряжением ждал решения.
Действительно, положеньице... Ремонтировать это орудие у нас не было никакой возможности. Не подлежало оно ремонту. И как командир дивизиона я обязан был запретить вести огонь из первого орудия. Но это означало - снизить огневую мощь батареи, да еще в такое напряженное время.

— Пока можно стрелять из него — будем стрелять,— после недолгого раздумья сказал я — Выстрел производить при помощи удлиненного шнура из окопа, чтобы в случае разрыва расчет не пострадал.
Сказал это — и увидел радостно вспыхнувшие глаза облегченно вздохнувших комендоров. Куколев, который ждал моего решения; широко улыбнулся и сказал:
— А мы уже и окоп приготовили.
Осматривая позиции 1-й батареи я видел, как все изменилось здесь за короткое время. Вся огневая позиция изрыта воронками, усыпана осколками. Казалось, что тут нет живого места. Деревья, которые когда-то маскировали ее, почти снесены вражеским огнем, от них остались лишь косо срезанные пеньки. Впрочем, это и понятно: ведь батарея теперь находилась в прямой видимости противника. Но командиры и краснофлотцы были спокойны, словно все идет, как надо. Они уже привыкли к постоянным артобстрелам, к минометным налетам.
— А как с воздуха?— спрашиваю я у Куколева.
— Да терпимо пока,— отвечает Михаил Кузьмич.— Все- таки ложная батарея помогает. Нам, конечно, попадает, но большую часть бомб она все же берет на себя.
Ложную батарею мы соорудили здесь уже давно и поначалу она полностью отвлекала внимание фашистских летчиков. Когда же фронт придвинулся, 1-я батарея была обнаружена фашистскими наблюдателями, которые вели целеуказание с земли, наводя своих летчиков на нашу огневую позицию. Но и тут фашисты часто обманывались и сбрасывали свой груз на отвлекающую — ложную батарею.

В тот день на позициях шла раздача посылок-подарков от рабочих Сталинграда. В руках краснофлотцев, черных от масла, прокопченных пороховой гарью были письма стариков и детей, женщин далекого города на Волге, их подарки — теплые вещи, кисеты, выточенные на станках мундштуки, тетради, рисунки. С какой нежностью, как осторожно держали руки воинов эти подарки! Мне тоже достался мундштук, я бережно спрятал его в нагрудный карман.
В письмах на фронт люди просили бойцов и командиров отомстить за гибель близких, призывали стойко защищать Родину, называли их сыновьями, братьями.

Эти письма из тыла широко использовались в политработе. Наши политработники, коммунисты, агитаторы использовали любую свободную минуту для душевного разговора с бойцами. Они воспитывали, они учили ненависти к врагу, любви к Родине.
Помню, как слушали моряки-артиллеристы делегатов рабочей Одессы, рассказывавших о том, как живет под снарядами и бомбами, как работает и борется осажденный город, посылая на передовую своих сыновей и дочерей, теряя людей и на фронте, и в тылу. Помню, как бледнели лица моих товарищей, как сжимались их кулаки, когда они узнали, что в одной из контратак в Южном секторе, ворвавшись во вражеские окопы, наши бойцы нашли там трупы двух замученных фашистами моряков — на спинах матросов были вырезаны кровавые звезды...
Политработники, коммунисты дивизиона с первого дня войны главной своей обязанностью считали постоянно быть там, где труднее, где опаснее всего. Комиссар дивизиона старший политрук Петр Иванович Резчиков как-то сказал мне, когда в очередной раз я укорял его за излишний, на мой взгляд, риск:
— Я зову людей на подвиг. Если я сам не буду впереди, там, где труднее, то потеряю это право призывать их.
Такими же беззаветно отважными людьми, людьми обостренной совести и верности долгу были политруки 39-й и 1-й батарей Бурунов и Иванов, комиссар 411-й батареи Катков. Главным способом агитации и политического воспитания краснофлотцев стал для них личный пример коммуниста.
У нас стало правилом в промежутках между боями, между стрельбами обязательно проводить на батареях и в службах дивизиона короткие партийные собрания. Времени особенно не было — регламент собраний устанавливала боевая обстановка. И всякий раз в повестку дня собраний включался и вопрос о приеме в кандидаты и в члены ВКП(б). Ряды коммунистов пополнялись воинами, заслужившими эту честь в борьбе с фашистскими захватчиками.
Нельзя здесь не сказать и о том, что в нашем дивизионе, как и в других частях армии и флота, оборонявших Одессу, служили представители многих национальностей великого Союза ССР. В основном это русские, украинцы и белорусы, но немало было армян и грузин, казахов и татар, евреев и узбеков. Всех нас роднила боевая дружба, сплачивало стремление разбить ненавистного врага, посягнувшего на честь, достоинство и независимость любимой социалистической Родины.

В последние дни сентября обстановка на линии обороны складывалась для защитников Одессы в общем благоприятно. Прибывшая с Кавказа 157-я стрелковая дивизия, которая участвовала в успешном наступлении в Восточном секторе, укрепила нашу оборону. Получила с Большой земли новый запас снарядов армейская артиллерия, прибыл на ее усиление и «особый дивизион»— так его именовали в секретных приказах. Вести об «особом дивизионе» долетели и до нас, и мы терзались любопытством — что же это такое? Что за оружие? Вскоре узнали... Это случилось 25 сентября.

Старший лейтенант Ишков сообщил мне на КП, что в 25-ю Чапаевскую прибыл командующий OOP контр-адмирал Г. В. Жуков, члены Военного совета и что нам отдан приказ о готовности к открытию огня.

Стрелять дивизиону предстояло по известным целям, расчеты были наготове, данные — проверены, поэтому мы мгновенно доложили, что можем открыть огонь.
Приказ дивизиону последовал через две-три минуты. Ишков докладывал, что разрывы ложатся точно по целям, вражеская пехота, изготовившаяся к атаке, рассеяна. Среди разрывов выделялись огромные столбы земли, поднимаемые 100-килограммовыми снарядами 411-й батареи.

Командующий OOP остался доволен и быстротой, и точностью, и мощью огня. Генерал-майор И. Е. Петров, стоявший рядом с Г. В. Жуковым, одобрительно подмигнул нашим корректировщикам — мол, все отлично, да и могло ли быть иначе? Знай наших!
И вот именно тогда, когда дым рассеялся и поле боя стало открыто для наблюдения, приказ на открытие огня был отдан «особому дивизиону» под командованием старшего лейтенанта П. С. Небоженко — гвардейскому дивизиону ракетных установок. Казалось, что командование хочет сравнить их и нашу огневую мощь. Для стрельбы гвардейцам специально оставили нетронутую полосу вражеских позиций. И вот сначала все услышали скрежет, пронзительный звук полета огненных стрел, потом раскатистый грохот разрывов. На месте цели возникла стена огня и дыма, казалось, горела земля. Эффект от стрельбы гвардейского дивизиона был поразительный, враг в панике бежал.

Дав пробные залпы, машины с реактивными установками сразу же ушли в тыл, чтобы не подвергнуться ответному огню противника.
— Вот видишь, Ишков, что получается,— улыбаясь, сказал Иван Ефимович Петров, — раньше вы были у меня на первом месте, а теперь придется потесниться. Сам понимаешь — гвардейцы!

Когда командир корпоста рассказывал мне обо всем этом, слова генерала не вызвали у нас огорчения. Мы были рады новому виду оружия, появившемуся у нас, и уступали ему с готовностью пальму первенства. Вскоре мы узнали, что вражеские солдаты, испытавшие на себе, что означает действие реактивной артиллерии, прозвали это оружие «огнем дьявола», они разбегались с поля боя буквально при разрыве первого реактивного снаряда.
Тогда, в первые месяцы войны, немногие видели действие установок «РС»— реактивных снарядов или, как их стали ласково называть впоследствии фронтовики, «катюш», да и их самих было не так много. Поэтому появление этого грозного оружия под Одессой стало для нас еще одним свидетельством того большого внимания, которое уделяла обороне Одессы Ставка Верховного Главнокомандования.

К сожалению, запас реактивных снарядов у дивизиона старшего лейтенанта Небоженко был невелик.

2 октября мы поддерживали огнем развернувшееся в Южном секторе наступление наших войск. Начавшись очень успешно, это наступление развития, однако, не получило. Отбросив врага с передовых позиций, паша пехота при поддержке танков — из отремонтированных боевых машин и переданных тракторов — могла идти дальше, но получила приказ командования сначала закрепиться, а потом через сутки — вернуться на прежние рубежи.
Многие из нас тогда недоумевали: почему остановилось наступление? Ведь шло оно так неплохо. Причина этого стала нам понятна буквально через несколько дней.

По сведениям из штаба базы мы узнали, что в Одессу 1 октября прибыл заместитель наркома ВМФ вице-адмирал Г. И. Левченко. Он уже бывал у нас в Одессе, мы понимали, что прибыл Гордей Иванович не зря, но в душе надеялись, что очередной приезд его связан с нашими дальнейшими наступательными операциями. Ведь теперь положение у нас было куда лучше, чем еще две недели назад. Но оказалось, что все далеко не так.
Через несколько дней я был вызван в штаб Одесской военно-морской базы. Контр-адмирал Кулишов, не вдаваясь в объяснения, приказал: подготовить к демонтажу и отправке в порт приборы управления огнем для стрельб но морской цели с 39-й и 411-й батарей, дальномеры и прожекторы всех трех батарей дивизиона. Отправке подлежали также запасные стволы орудий 1-й батареи, другое ценное имущество и материальная часть. Все следовало провести в обстановке строжайшей секретности.

Я был ошеломлен. Это означало только одно: мы начинаем подготовку к эвакуации Одесского плацдарма...

Город остаётся неприступным

Трудно передать все мое состояние, горькие мысли, пришедшие тогда ко мне. Обиднее всего было то, что приходилось уходить, хотя мы могли еще сражаться, могли не только отражать, но и громить, гнать врага. Конечно, я, командир дивизиона, не мог знать стратегических замыслов командования, не имел сведений об обстановке на других участках фронта, но я знал наше положение, знал настроения бойцов и командиров и не представлял себе — как скажу им об отходе. А рано или поздно придется ям это сообщать... Еще через несколько дней, в течение которых дивизион продолжал вести огонь но врагу, помогая пехоте отражать его атаки, нес боевое дежурство, меня снова вызвали по личному приказанию контр-адмирала И. Д. Куликова, на этот раз уже в штаб Одесского оборонительного района. В этом штабе я за время обороны не бывал ни разу. И вообще, надо сказать, в Одессу вырывался крайне редко — все время проводил на КП или на батареях, бывал на передовых позициях, на корпостах. А в город выбраться не удавалось.

Оставив за себя на КП комиссара и оперативного дежурного, я уехал в Одессу. Добравшись на улицу Дидрихсона, где помещался штаб OOP, был встречен капитаном, который проводил меня в подземелье. Штаб артиллерии Приморской армии занимал сырой и душноватый каземат небольшой площади. Стены были обшиты фанерой, тускло горел свет, надрывно гудел вентилятор, здесь же работал мотор вытяжной вентиляционной системы, земля подрагивала от взрывов — фашисты опять бомбили город. В каземате шла молчаливая, сосредоточенная работа — несколько человек передавали распоряжения по телефонам, наносили на карты боевую обстановку, оформляли документы.

Высокий худощавый подполковник с ровно зачесанными набок волосами дружески улыбнулся мне:
— Капитан Денненбург?— Я Васильев. Здравствуйте.
С начальником штаба артиллерии Приморской армии
майором Н. А. Васильевым мы много раз говорили по телефону, казалось, что знаем друг друга отлично, а вот увидеться довелось впервые (за это время он, кстати сказать, получил очередное звание).
— Прошу сюда, к карте.

Васильев коротко обрисовал обстановку, не забыв упомянуть, что начальник артиллерии Приморской армии полковник Н. К. Рыжи очень доволен действиями нашего дивизиона.
Это было приятно слышать, но я уже понимал, что вызван не для выслушивания похвал, и с тревогой ждал продолжения разговора.

Васильев, казалось, понял мое состояние и сказал:
А вызвали мы вас, чтобы ознакомить с приказом Ставки. Вопрос решен: уходим из Одессы... Доложите о состоянии дивизиона.

Теперь я понимаю, что был тогда неправ. Но в тот момент я с горечью и обидой рапортовал, что, несмотря на непрерывные боевые действия и огромное напряжение сил личного состава, дивизион не только не потерял боеспособности, а напротив — возросло артиллерийское мастерство личного состава, в подразделениях царит высокий боевой Дух. Материальная часть практически полностью исправна— за исключением одного орудия на 1-й батарее, которое вместе с тем хотя и повреждено, но еще способно вести огонь. На -111-й и 39-й батареях заменены лейнеры стволов, теперь износ стволов на 411-й батарее составляет 36, а на 39-й всего 24 процента, и на одной и на другой есть более Двух полных боекомплектов.
Все это я докладывал, стараясь, чтобы начштаба артиллерии OOP понял наши чувства и мысли— мы готовы к бою, мы полны решимости продолжать защищать Одессу.
Васильев молча записывал мои доклад в журнал. Потом он поднял глаза и я увидел, что1)нн полны той же горечи. Спокойно, сдержанно подполковник сказал:
— Есть приказ Ставки. В Крыму — очень трудно. Фашистам удалось взять Перекоп. Крым под угрозой вторжения противника. Поэтому Ставка перебрасывает туда нашу Приморскую армию. Вот, читайте.

Васильев протянул мне текст с выдержкой из директивы Ставки: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам Одесского оборонительного района в кратчайший срок эвакуировать войска из Одесского района на Крымский полуостров...»
— Ясно?
— Так точно,— сказал я.
— А нам — не все еще ясно.— внезапно грустно улыбнулся Васильев.— Приказ уходить есть. А вот — как уходить, это пока непонятно.
Только теперь я понял, что мучает сейчас наше командование. Ведь дело теперь не в том хочется или не хочется оставлять город. Приказ есть приказ. А вот как уйти из Одессы, как эвакуироваться с осажденного, прижатого к морю клочка земли? Ведь уход надо осуществить, как говорится, на самых глазах у врага...
— Пока что существует вариант, по которому нашим войскам предстоит поначалу отойти на промежуточный рубеж обороны. Для Южного сектора — это район второго кладбища, 4-й станции Большого Фонтана к пехотному училищу. Там части прикрытия держат рубеж, пока высвободившиеся войска дойдут до порта и начнут погрузку. А в следующую ночь уходят очередные части под защитой арьергарда.
— А нам что же делать?—спросил я.— Мы ведь не можем отходить со своими орудиями...
— В том-то и дело,— сказал Васильев.— По этому варианту вы должны прикрывать огнем отход войск на промежуточный рубеж. Затем взорвать батареи и эвакуироваться из Одессы с первым эшелоном.
— С первым?— переспросил я, понимая, что значит оставить войска на промежуточном рубеже и части прикрытия без поддержки наших батарей. Теперь уж оборона Одессы без участия нашего дивизиона и не мыслилась, он остался основной огневой силой.
— С первым,— подтвердил Васильев.— Но есть еще и другие варианты. Идет проработка. Возможно, что вам придется уходить как раз не первыми, а последними.
Вскоре я узнал об этих иных вариантах. Говорили, что одним из них был предполагавшийся прорыв войск Приморской армии в Крым по суше. Но это предложение сразу отвергли: пройти почти пятьсот километров по тылам фашистских войск, при огромном преимуществе противника в технике, пройти эти километры без танков, с ограниченным числом артиллерии, передвигаясь пешим маршем, было невозможно, это неизбежно обрекало приморцев на окружение и гибель. Другой же вариант и стал тем самым блестящим — прекрасно задуманным и великолепно исполненным— вариантом ухода большой армии, находящейся в контакте с противником, почти всех ее частей, одновременно, в одну ночь. Рожденный коллективной мыслью, этот дерзкий план грозил большим риском, но тщательная его разработка нашим командованием, умелая дезинформация врага, четкость и высочайшая организованность войск позволили его осуществить. Согласно данному плану нашему дивизиону предстояло мощной артиллерийской поддержкой до последнего часа прикрывать скрытый отвод частей OOP с линии фронта. Затем мы должны были взорвать батареи и уходить из Одессы на собственных плавсредствах. Но об этом — чуть позже.
В подавленном настроении возвращался я в дивизион. Как командир я не имел права пока что сообщать полученный мною приказ никому, кроме комиссара, непосредственные исполнители демонтажа приборов тоже должны были соблюдать строгую секретность.
Два месяца защитники Одессы вели бои, два месяца приковывали к городу огромные силы врага, отвлекая их с других участков огромного фронта Великой Отечественной войны. Мы держались и тогда, когда это казалось невозможным, немыслимым. А теперь, когда мы одержали победы над врагом, когда оборона стоит прочно, нужно уходить. И трудно было представить, что пройдет не так много времени, и по этим улицам застучит кованый сапог оккупанта...
Вместе с комиссаром дивизиона мы долго думали над тем, как решить поставленную нам задачу. Пришли к следующему: надо начинать подготовку к уходу, не говоря прямо об этом и осуществляя ее в строжайшем секрете. В то же время надо готовить личный состав к тому, что нам, может быть, придется воевать без пехотного прикрытия, оставшись самыми последними на этом берегу, сражаться до конца, а потом взорвать батареи и — если удастся — отходить. А если нет—принять смерть в последнем бою.
— Ну что ж,— сказал комиссар дивизиона,— мы - люди военные, мы — коммунисты. Свой долг исполним до конца.

На следующий день меня снова вызвали в штаб базы. Там подтвердили приказ готовить к эвакуации все приборы, без которых можно обойтись при стрельбе по наземным целям, все оборудование и вооружение, которое не понадобится нам. Одновременно приказали принять от рыбколхоза «Черноморец» три рыболовных сейнера — «Одесский— 1», «Тайфун» и «Красин», произвести их профилактический ремонт, подготовить к морскому переходу, а нашей инженерной службе получить три тонны тола.

Все эти распоряжения отдавались устно, лично, никаких письменных приказов об отходе я не видел, и только позже, в день эвакуации армии —15 октября, мне были вручены плановая таблица, калька плановых огней на период отвода войск и калька рекомендованных курсов при следовании сейнеров в Крым.
В те же дни, в первых числах октября, мы узнали, что тяжело заболел командующий Приморской армией генерал-лейтенант Георгий Павлович Софронов, что он отправлен в тыл, а командование армией 4 октября принял генерал-майор Иван Ефимович Петров.
Здесь мне вспоминается один такой эпизод.
Когда Иван Ефимович — уже в должности командарма — прибыл в 25-ю Чапаевскую дивизию, то по старой привычке заглянул па наш корпост. Краснофлотцы поздравили любимого генерала с новым назначением. Завязалась беседа. Иван Ефимович был оживлен, охотно отвечал на вопросы.

— Первое, что сделаю,— пошутил он,— прикажу морякам-артиллеристам выдавать доппаек от Приморской армии. Будете получать два пайка вина: один от базы, другой от нас.
Шутку приняли, ибо все прекрасно знали, что ничего этого не будет: генерал Петров отрицательно относился к спиртному, не уважал ни выпивку, ни пьющих.
К слову сказать, у нас в дивизионе не было недостатка как в водке, так в вине, но использовали их в основном для медицинских целей. Как-то представитель учебного хозяйства сельскохозяйственного института, расположенного неподалеку от нашей 411-й батареи, предложил передать в дивизион три тонны чистого спирта. Мы отказались1, посоветовав ему передать все это хозяйство госпиталям. За все время обороны Одессы у нас не было ни единого случая, чтобы кто-то из краснофлотцев или командиров дивизиона оказался нетрезв.

И теперь Иван Ефимович Петров подшучивал, зная, что у нас в дивизионе строгие порядки насчет спиртного.

Тогда, в первые дни октября, лишь очень ограниченный круг военных — командиров и политработников — знал о полученном приказе уходить в Крым. В последующем круг этот с неизбежностью расширялся: выполнение эвакуационных распоряжений требовало привлечения многих людей, и эти люди, конечно же, догадывались о существе происходящего. Но все это не снижало боевой активности наших частей. Мы, например, продолжали контрбатарейную борьбу, активно поддерживали войска в Южном секторе. Новый командир 25-й Чапаевской дивизии, принявший ее у И. Е. Петрова, генерал-майор Т. К. Коломиец с большой похвалой отозвался о нашей помощи в бою 5 октября. Тогда чапаевцам вместе с частями резерва удалось уничтожить крупную часть фашистов, пытавшуюся наступать в районе Болгарских хуторов и Татарки. Весомый вклад в это внесли и наши артиллеристы, поставившие перед наступающими подразделениями врага сплошной уничтожающий огонь.
За один этот день дивизион выпустил невиданное прежде количество снарядов — 924 : 464 из них пришлись на долю 39-й батареи, 272 —411-й, 191 1-я батареи. Объясняется это среди прочего и тем, что мы перестали экономить боеприпасы. Наоборот, нашей задачей теперь было израсходовать их, выпустить снаряды по врагу.

Напряженные бои продолжались и в последующие дни. Противник неуклонно усиливал натиск на позиции войск- OOP: его командование, по-видимому, что-то заподозрило относительно наших дальнейших планов. С фашистской стороны начали работать громкоговорители, призывающие наших бойцов к сдаче. Одновременно проводились мощные воздушные налеты, артобстрелы, атаки следовали за атаками. Но всякий раз фашистов встречал меткий огонь. Пехотинцы, пулеметчики, минометчики, артиллеристы армейских и морских батарей в едином строю отражали врага. Сила нашего сопротивления была такой, что вражеское командование засомневалось — а действительно ли мы собираемся оставлять город? Не раз и не два переходили наши части в контратаки, отбрасывая противника, нанося ему ощутимые потери. Так, 7 октября части Южного сектора при поддержке нашего дивизиона и корабельной артиллерии разгромили и уничтожили 75-й вражеский пехотный полк. Захвачены были орудия, пулеметы, много другой техники и боеприпасов, пленные.
Об этом дне, о мужестве наших артиллеристов хочу рассказать подробнее. Утром несколько вражеских батарей открыли сильный огонь по нашей 1-й батарее. Внезапно прервалась связь. У нас и раньше случались разрывы телефонной линии — при таком обстреле, которому подвергалась теперь 1-я, они были неизбежны. Но одновременно вышла из строя, замолчала и рация. Этот факт очень тревожил. С КП дивизиона мы могли наблюдать часть берега, вблизи которого располагалась 1-я батарея. Сейчас там бушевал пожар, вставали разрывы. Затем раздался сильнейший взрыв. Над батареей поднялся столб дыма...

К сожалению, мы не могли оказать Куколеву действенной поддержки — и 39-я и 411-я батареи вели огонь по противнику, наступавшему в Южном секторе. А ясно было, что у Михаила Кузьмича дела обстоят круто.

Я приказал начальнику связи дивизиона лейтенанту Адамову направить на 1-ю батарею старшину радистов управления дивизиона Панкратова с рацией. Старшине предстояло выяснить и доложить обстановку. Ведь сильнейший взрыв и столб дыма над батареей мог означать и прямое попадание в погреба с боеприпасами, и гибель ее.

Панкратов взял белого жеребца, который являлся любимцем и объектом особой привязанности связистов, рацию и ускакал. Капитану Никитенко, командиру 411-й батареи, я приказал направить на 1-ю батарею его помощника — старшего лейтенанта Рыбакова. В случае гибели Куколева Рыбаков должен был заменить его на посту командира батареи.
Тем временем Панкратов добирался к цели знакомым путем. Много раз сильный и отлично обученный конь выручал связистов, но на этот раз старшине не повезло. Он не успел проскочить участок дороги от Люстдорфа к батарее—снаряд рванул поблизости, жеребец упал на землю и забился в агонии. Старшина рухнул вместе с конем, сильно ушибся, но рация осталась цела. С трудом освободив ногу, прижатую к земле упавшим конем, старшина стал по-пластунски пробираться на батарею. Вокруг на ноле рвались снаряды и мины. Наконец показался каменный забор, ограждавший 1-ю батарею. И вдруг, прямо на заборе, старшина увидел живого Куколева! Командир батареи сидел, прижимая к глазам бинокль, и хрипло, сорванным голосом подавал команды. Обернувшись на миг лицом к орудиям, Куколев заметил Панкратова, перелезающего через полуразрушенный забор. Увидев радиостанцию, все понял и крикнул:
— Передай, все в порядке, веду огонь по пехоте противника!
Вокруг рвались вражеские снаряды.
Когда я услышал по радио голос старшины: «Батарея цела. Куколев ведет огонь», — мне показалось, что у меня гора с плеч свалилась.
Потом уже я узнал, что сильнейший обстрел нанес батарее значительный урон. Четыре снаряда угодили в крышу погреба с боеприпасами, один из таких погребов взорвался — этот взрыв и слышали и видели мы на КП. Внутри другого погреба загорелись заряды, пламя начало подбираться к ящикам со снарядами. Личный состав подачи боеприпасов первого орудия во главе с младшим сержантом Рязанцевым бросился в погреб. Там, посреди снарядных ящиков, уже охваченных пламенем, рискуя взорваться, краснофлотцы гасили пожар. Руководили борьбой с огнем старшины Бодрый и Мойсеенко. Морякам удалось вынести из зоны огня ящики со снарядами, погасить пламя. И все это — под непрерывным вражеским обстрелом! Пока одни батарейцы гасили пожар, вытаскивали снарядные ящики, другие вели огонь. А враг бил по батарее из орудий и минометов... Какое мужество, какая выдержка и организованность нужны были, чтобы в минуты смертельной опасности (взрыв склада боеприпасов мог поднять на воздух всю батарею) под вражеским огнем спокойно и четко выполнять свой долг!

Я хочу еще раз добрым словом вспомнить Михаила Кузьмича, Мишу Куколева — умного и смелого командира, патриота своей Родины, тогда совсем еще молодого человека, прекрасного артиллериста. Миша погиб в Крыму, отражая со своей батареей атаку фашистских танков.
Я хочу еще раз вспомнить старшин Бодрого и Мойсеенко. Оба они были костяком батареи, из тех люден, кто создавал и утверждал традиции дивизиона, из тех, кем гордились мы и гордились не зря. Это они в огне спасали и спасли 1-ю батарею. И не раз еще рисковали жизнью, выполняя боевую задачу, и пали, не дойдя до нашей Победы, погибли в легендарном Севастополе.

А тогда 1-я батарея вела огонь. К счастью, наши худшие опасения не подтвердились, ее орудия были целы, и куколевцы продолжали сражаться.

9 октября противник предпринял еще одну попытку прорыва к Одессе в Южном секторе. В других секторах также шли ожесточенные бои, но главный удар наносился фашистами с юго-запада.

На помощь полкам 25-й Чапаевской стрелковой и 2-й кавалерийской дивизий был прислан штабом OOP армейский резерв — батальон 3-го морского полка и бронепоезд «За Родину». Наши батареи поддерживали огнем отражение вражеских атак.

Сдержав противника, части OOP сами нанесли контрудар. Фашисты не выдержали и начали беспорядочное отступление. Часть вражеских войск была окружена. Более тысячи солдат и офицеров врага уничтожили наши бойцы в этом бою, захватив много пленных.
Во второй половине дня мне передали записку от командира бронепоезда «За Родину» старшего лейтенанта М. Чечельницкого: «Все снаряды израсходовал. Прошу прислать 45-миляиметровые снаряды и поддержать огнем». Мы тут же отправили с 411-й батареи 200 сорокапятимиллиметровых снарядов. Одновременно огонь дивизиона накрыл батареи врага, стремившиеся уничтожить бронепоезд.

К 12 октября атаки противника выдохлись. Не добившись успеха ни на одном из направлений, фашисты начали переходить к обороне. По дошедшим до нас разведданным, штурм Одессы они перенесли на весну 1942 года.

До последнего снаряда

Бои первой декады октября привели, таким образом, вражеское командование в недоумение. Получаемые ими отрывочные сведения о нашем отходе никак не подтверждались развитием событий. Мы не уступали врагу ни пяди земли, яростно оборонялись и контратаковали, обрушивали на него разящий огонь. По мнению вражеского командования, собирающийся уходить противник должен был вести себя иначе. Конечно, свою роль сыграли и другие меры дезинформации, тщательно разработанные нашими штабами. Не понимая толком — что же происходит, фашисты стали окапываться и укреплять свои позиции.

А тем временем из Одесского порта по ночам уходили в Крым госпитали, тылы, службы снабжения, вывозили промышленное оборудование, эвакуировали гражданское население, некоторые воинские части. Уже к 6 октября покинула Одессу наиболее боеспособная 157-я стрелковая дивизия полковника Д. И. Томилова, был вывезен дивизион гвардейских минометов PC. Эвакуация шла полным ходом. Ежедневно отправлялось из порта от трех до шести транспортов: делалось все для того, чтобы свести до минимума количество грузов и войск, которые предстояло вывезти из Одессы в последнюю ночь.

На рассвете 14 октября командир Одесской военно-морской базы контр-адмирал И. А. Кулишов довел до сведения командиров частей базы выписку из плановой таблицы обеспечения отвода войск. Эта таблица, как и весь отход приморцев, была разработана штабом OOP и штабом Одесской ВМБ. Когда я познакомился с задачей нашего дивизиона, стало ясно, что нам выпала нелегкая и сопряженная с немалым риском задача.

По окончательно утвержденному плану уход войск из Одессы осуществлялся одновременно — в одну ночь. Главные силы снимались с фронта под прикрытием арьергардов с наступлением темноты. Затем уходили батальоны прикрытия. Прямиком с фронта они следовали в порт, где каждой части был расписан и маршрут следования и причал посадки на суда.

Отвод войск с линии фронта, начинающийся в 19.00 15 октября, отход батальонов прикрытия, начинающийся в 22.00, должны были прикрывать своим огнем корабли Черноморского флота и наши батареи. Дивизиону предстояло с 10.00 15 октября и вплоть до 2.30 16 октября вести огонь по указанным штабом целям. Тем самым мы оставались последними защитниками Одессы, оставались прикрывать город и порт и тогда, когда на линии обороны уже не будет стрелковых частей. И только глубокой ночью нам предстояло, взорвав батареи, на шлюпках выйти в море, перебраться там на сейнеры и на них уйти в Севастополь.

Обследование выделенных нам трех сейнеров, проведенное инженер-лейтенантом Мотыльковым и воентехником 2 ранга Волкашом, привело к неутешительным выводам. На всех сейнерах были изношены двигатели, в плохом состоянии находились деревянные корпуса, отсутствовало аварийное и спасательное имущество. Устранить эти недостатки своими силами мы не могли. Ясно было, что выход в море на таких плавсредствах рискован. Но ясно было и другое — других плавсредств нет, взять их просто негде. Нужно сделать все, чтобы хоть как-то приспособить сейнеры к морскому переходу.

Все три суденышка могли поднять на борт не более 120 человек. А в дивизионе — даже без 6-й батареи (она охраняла порт и в боевых действиях не участвовала) — оставалось свыше 600 человек. Грузоподъемность сейнеров определила нашу задачу: нам предстояло заранее отправить в порт всех, кто не был крайне необходим для ведения стрельбы и обороны батарей. Оставить надлежало только 120 человек. Остальные должны были уйти в Севастополь вместе с войсками.

В число остающихся вошли командир и комиссар дивизиона, командиры и политруки батарей, старшины, командиры орудий и отделений подачи боеприпасов, штатные специалисты — огневики, группы наземной обороны батареи. Именно этим людям предстояло обеспечить ведение огня с 21.00 пятнадцатого октября до 2.30 шестнадцатого октября. Затем уничтожить полностью матчасть— орудия, приборы, силовые установки, оборудованные сооружения — и уходить.

Надо ли говорить, что на долю остающихся выпадало огромное физическое и психологическое напряжение. 411-ю батарею, например, обычно обслуживали 280 бойцов, а предстояло оставить не более 38—40, и этими силами обеспечить не только стрельбу батареи в усиленном темпе, но и боевое охранение ее. И это в тех условиях, когда перед ними не останется уже никого, когда никто не сможет прийти им на помощь в случае прорыва врага. Тогда придется взрывать батареи совсем в иной обстановке и гибнуть вместе с ними... Это, конечно, являлось крайним случаем, но и такой случай мы должны были предусмотреть.

В 16.00 14 октября мы провели инструктивное совещание командиров батарей, политруков, секретарей партийных организаций, на котором объяснили порядок ведения огня и в последний раз уточнили список тех, кто уходит с арьергардом.

На батареях и в штабе дивизиона готовились к отходу. Все, что можно и нужно было вывезти, уже было отправлено или отправлялось с первой группой бойцов. Остальное готовилось к взрыву. Начальник штаба дивизиона капитан В. П. Терехов возглавил личный состав, не входящий в группу прикрытия. Им предстояло сняться в 21.00 вместе с войсками и грузиться на корабли в порту.

Остающихся по моему приказанию переобмундировали: всем им выдали ватники и сапоги, всех вооружили автоматами, гранатами, ручными и станковыми пулеметами, каждый получил два комплекта боезапаса и продовольствие на трое суток. Ведь не исключалась и возможность того, что нам придется сражаться в тылу врага, действовать как стрелковое подразделение.
Приказания исполнялись точно и мгновенно. Высокая степень организованности укрепляла надежду, что все пройдет хорошо. Должен сказать, что горечь по поводу нашего ухода из Одессы в эти дни и часы отступила, ее оттеснили тысячи важных дел - переживать было некогда, все занимались срочной и трудной работой.

15 октября 1941 года стало одним из самых напряженных дней в жизни дивизиона.
Ровно в 10.00 все наши батареи открыли огонь по боевым порядкам врага. Корпосты давали целеуказания. Огонь периодически прекращался, затем возобновлялся с новой силой. Противник молчал, не отвечал на обстрел. Судя но всему, враг посчитал этот обстрел артподготовкой перед наступлением и решил поберечь снаряды для огня по нашим наступающим войскам.

Чередуя интенсивный артобстрел с молчанием батарей, мы вводили в заблуждение вражеское командование, заставляли его нервничать и недоумевать. Обычно во фронтовых условиях окончание обстрела означает начало атаки. Поэтому с окончанием обстрела пехота противника выдвигается из укрытий и блиндажей в переднюю линию, чтобы встретить наступающих огнем. Но сейчас наступление не начиналось, а через какой-то промежуток времени возобновлялся артобстрел. И снова пехоте врага нужно было спешно укрываться от огня...

Гак развивались события в тот день. В 15.00 но приказанию штаба базы я перенес свой КП с Большефонтанского мыса на КП 411-й батареи. Наш КП на мысу был уничтожен.
К 19.00 командир 1-й батареи старший лейтенант Куколев доложил, что установил связь с батальоном прикрытия. Начат отвод с фронта основных сил обороны.
«Все идет по плану»,— подумал я.—«Пока все идет по плану»...
— Усилить огонь!
Быстро темнело.
Сентябрь 1941-го выдался теплым, мягким. Но в первую педелю октября стало холодней, задули ветры, начались осенние штормы, заметно усилившиеся к середине месяца. День 15 октября был прохладным и ветреным. С моря тянуло запахом йода, он пробивался даже сквозь дым и порох.
С корпоста у Дальника позвонил старший лейтенант Ишков. Он доложил, что «хозяйство свертывается». Это означало, что штаб артиллерии 25-й Чапаевской дивизии уходит.
— Что противник?— спросил я.
Это было главной нашей заботой и тревогой — как бы враг не понял, что происходит, как бы не ударил, не смял части прикрытия, не ворвался в город...
— Ракеты кидает — освещает передний край. А в целом пока спокойно, все тихо.
— Собирайтесь и следуйте к Никитенко,— приказал я.
Корпост закончил свою работу: он возвращался на родную батарею. Тревожась за 1-ю, я снова связался с Куколевым, попросил доложить обстановку.
— Все нормально, — спокойно отрапортовал он. — Пулемет противника с интервалом в пять-десять минут простреливает перемычку. Больше ничего существенного.
Это успокаивало. Если противник, как обычно, простреливает перемычку Сухого лимана, значит, опасается, что мы можем предпринять ночной удар. А коль скоро так, нашего отхода они сейчас не ждут...
— Сворачивайте корпост, отзывайте его на батарею.
Дивизион продолжал вести интенсивный огонь.
С наступлением темноты, как и было предусмотрено планом, закрепленные за нами сейнеры вышли в исходные точки: «Тайфун» на траверз пляжа Люстдорф, «Одесский-1» в район дачи Ковалевского, «Красин» в бухту пляжа Аркадии. Но как только «Тайфун» подошел к Люстдорфу, его заметил враг и батареи противника открыли огонь. Я передал на сейнер приказ отойти в район дачи Ковалевского и ждать.
— Сильная волна,— ответили с «Тайфуна».— Якоря могут не удержать. Тогда понесет на камни.
С моря заходил свежий ветер. Под берегом гремел сильный накат. Начинался шторм. Все это очень беспокоило меня — сможем ли мы в такую погоду пройти на шлюпках большую прибрежную волну, сможем ли провести пересадку на сейнеры?
— Иван Николаевич,— сказал я Никитенко,—направьте на берег старшину Москвича с группой краснофлотцев, пусть попробуют высадиться на сейнер, сделают пробный рейс. Старшину я хорошо знал: это был мужественный, энергичный младший командир, целеустремленный и настойчивый. И если уж у него не получится, то дело плохо....
Как мы и опасались, первая попытка пройти прибой на шлюпке не удалась. Тогда Москвич обратился за помощью к местным рыбакам. Старшина был уверен, что они помогут ему провести шлюпку к сейнеру. Но накат волны все возрастал, попытки рыбаков выйти в море тоже оказались безуспешными. Сильный прибой отбрасывал лодку на берег, переворачивая ее. Становилось ясно, что осуществить ночью, в такую погоду, в районе дачи Ковалевского с открытого каменного берега погрузку личного состава в лодки и доставку его на сейнеры мы не сможем. Подойти же близко к берегу судно не могло из-за малых глубин, а накат волны между тем все усиливался.

Комиссар дивизиона предложил производить погрузку за Большефонтанским мысом — на Золотом берегу. Там, конечно, было потише. Но там не было шлюпок, а наши провести туда, конечно, не удалось бы. Небольшая пристань, которая раньше имелась на Золотом берегу, уже взорвана.

Оставался единственный выход: отправить наши сейнеры в порт, а после выполнения задачи и взрыва батарей личному составу дивизиона на машинах совершить туда ускоренный марш-бросок. И там уже грузиться. Все другое было связано с риском оставить людей дивизиона на берегу.

Я доложил контр-адмиралу И. А. Кулишову о нашей пробной высадке на сейнер и ее неудаче, попросил разрешения на изменение плана отхода. После некоторого раздумья Кулишов ответил:
— Когда выполните боевую задачу и уничтожите батареи — это все под вашу персональную ответственность!— тогда можете действовать самостоятельно. По обстановке. Ясно?
Это фактически было разрешением на изменение плана отхода. Связавшись с капитаном Шкирманом, я спросил: сможет ли он обеспечить посадку на сейнер своих люден.
В районе Аркадии имелась небольшая бухточка, позволявшая и при такой погоде провести посадку па судно. Ведь самым важным этапом являлся выход лодок в море. Евгений Николаевич сказал, что справится с этой задачей.
— Вы уверены, что сможете высадиться на «Красин»?
— Уверен,— ответил Шкирман.

Я принял решение об изменении плана отхода. Теперь личному составу 1-й и 411-й батарей и управлению дивизиона надлежало после выполнения боевой задачи и взрыва батарей собраться на 411-й, совершить ночной бросок на машинах в порт И там погрузиться на сейнеры. Экипажам «Тайфуна» и «Одесского—1» было передано приказание идти в Практическую гавань Одесского порта и ждать нашего прибытия. Личный состав 39-й батареи грузился на «Красин» в Аркадии и следовал своим маршрутом.

Если бы я мог предвидеть все, что ожидало «Красин»- во время перехода в Крым, я, конечно, приказал бы отправить в порт и его. И тогда бойцы и командиры 39-й батареи не испытали бы того, что выпало на их долю. Но предугадывать все обстоятельства на войне не дано никому...

Изменение в плане, коррективы, которые внесла резко ухудшившаяся погода, должны были сказаться и на времени проведения всех наших мероприятий. Ведь нам предстояло еще совершить ночной марш. От 1-й батареи до порта — не менее 25 километров. А враг в полосе действий Восточного сектора находится куда ближе. Если противник поймет, что наши войска оставили свои позиции, и двинется в город, он поспеет к порту раньше нас. Вдобавок ко всему еще из штаба базы сообщили о возможном минировании дорог, ведущих в город, которое должно осуществляться частями прикрытия. Все это заметно усложняло нашу задачу. Теперь нужно было организовать проверку маршрута движения нашей колонны. Я решил, не мешкая, послать с машиной rpyrlny разведки во главе с воентехником 2 ранга Волкашом, уроженцем Одессы, хорошо знавшим город, все входы и выходы из порта.

Подготовка эвакуации личного состава дивизиона занимала много времени и сил. Но, конечно же, не это являлось нашим основным занятием, нашей главной задачей. Батареи вели огонь. Строго по плану, разработанному командованием, мы били по целям на переднем крае и в тылах противника, обеспечивая огневое прикрытие для отвода войск с главного рубежа обороны Одессы. Именно для выполнения данной боевой задачи мы и были оставлены.
В готовности находились и группы прикрытия — те, кому предстояло занять огневые позиции вокруг батарей — боевое охранение. Когда уйдут с фронта арьергарды Приморской армии, когда мы останемся одни, мы должны будем взрывать батареи. Если противник успеет подойти к огневым позициям, боевое охранение вступит с ним в бой, чтобы дать 'возможность своим товарищам взорвать орудия. Тогда нам, конечно, уже не удастся уйти, но задачу мы выполним до конца.

Каждый спокойно и надежно делал свое дело. Но я, командир дивизиона, обязан был вникать во все вопросы, предусмотреть все возможное. Я любил свой дивизион, его людей, надеялся, что нам удастся вывести личный состав, сохранить для будущих боев. И старался обеспечить это.

В 23.00 части прикрытия в районе Сухого лимана передали командиру 1-й батареи старшему лейтенанту Куколеву условный сигнал: «Ухожу спать, принимай вахту». Это означало, что они снимаются с позиций. Теперь куколевцы оставались одни.

Мы усилили огонь батарей и выставили боевое охранение, усиленное станковыми пулеметами. Теперь все зависимо от того — удастся ли нашим частям оторваться от врага, оставшись незаметными.

Через пятнадцать минут я получил сообщение нашего начальника штаба капитана Терехова: личный состав дивизиона, не участвующий в прикрытии войск, отбыл в порт для погрузки.
И снова ночь, тревога, ветер и грохот орудий. Уже много часов дивизион стрелял по врагу. Человеку, далекому от артиллерии, трудно даже представить себе, что это такое — вести интенсивную стрельбу из тяжелых орудий с сокращенными расчетами. Вести ее долго, без отдыха, через каждые 10—15 секунд, заряжая пушки. А если добавить к этому грохот выстрелов, бывших по барабанным перепонкам, едкий запах отработанных газов... От долгой и непрерывной стрельбы раскаляются стволы пушек. На них кидают мокрую ветошь, хотя бы так немного их охлаждая. Валит пар. Но, изнывая от жары и перенапряжения, неутомимо работают артиллеристы. Словом, трудно передать, с каким мужеством и самоотвержением действовали наши ребята в ту ночь. Каждый работал за пятерых. Каждый знал, что мы остаемся последними в обороне. И все были исполнены решимости выполнить приказ. Чего бы это ни стоило.

Уже после 23.00 я опросил командиров батарей о расходе боеприпасов и предупредил, что нужно чуть снизить темп огня, чтобы снарядов нам хватило до указанного в плане срока — 2.30. Теперь орудия 39-й и 411-й батарей вели огонь чуть пореже, у расчетов появилась возможность отдыхать, чередуясь друг с другом.

Около 2.00 телефонистка штаба базы сообщила нам, что прекращает связь.
— Желаю вам удачи,— сказала она и затем повторила,— Желаю вам удачи...
Теперь нам ждать приказов было неоткуда.
В 2.00 несколько вражеских батарей открыли огонь по позиции Куколева. Чтобы избежать лишних потерь, я приказал Михаилу Кузьмичу временно прекратить огонь и укрыть личный состав батареи, а Шкирману и Никитенко переключиться на подавление вражеских батарей. Около получаса ушло на то, чтобы заставить фашистов замолчать. Затем 1-я батарея вновь начала стрельбу.

2.30 шестнадцатого октября. По плану к 3.00 корабли и транспорты с войсками Приморской армии в основном должны уже уйти из порта, взяв курс на Севастополь. Нам надлежит взрывать батареи. Но у нас еще были снаряды. Перерыв в стрельбе, вызванный вражеским артналетом, не позволил 1-й батарее расстрелять к сроку свой боезапас.

Обстановка в нашем районе Южного сектора подтверждала, что противник не догадывается об уходе наших войск. Правда, что происходит сейчас в Западном или Восточном секторах обороны, мы уже не могли знать.

И все-таки, как ни тревожно мне было, очень не хотелось допустить, чтобы батареи были взорваны вместе с остающимися еще боеприпасами. Мы два с лишним месяца стреляли по врагу, экономили снаряды, рассчитывая продержаться подольше. Теперь фашисты должны были получить свою «порцию» сполна. И я сказал Куколеву:

— Давай, Михаил! Торопись, но дай им жизни на полную катушку!
В 3.00 старший лейтенант Куколев доложил, что 1-я батарея закончила ведение огня.
— Даже учебные «огурцы» выпустил,— сказал он.— Ничего не осталось...
— Приступайте,— ответил я, сдерживая волнение.
Настал горький час расставания с нашими батареями,
с их пушками. Мы любили свое оружие, ему отдавали свои силы, свою заботу, и иногда казалось, что орудия помнят об этом. Они тоже сделали все, что могли и даже больше того, они не были для нас просто глыбами металла. Краснофлотцы любили свои тяжелые орудия, иногда даже разговаривали с ними, как с живыми. И вот теперь — взрывать... Я понимал, какие чувства испытывают сейчас бойцы 1-й батареи, но выбора у нас не было.
— Приступайте. «Море кипит»,— повторил я.

Мы вернёмся, Одесса!

«Море кипит»— это был условный сигнал для взрыва батареи.
39-и 411-я, у которых оставалось ещё немного снарядов, вели мощный огонь по левому флангу фронта: их залпы должны были заглушить грохот взрывов на 1-й батарее.
Последним старший лейтенант М. К. Куколев взорвал свой железобетонный КП. Перед этим доложил, что с «игрушками» покончено, результаты проверил — все по плану, оставляет КП и добавил: «слушайте в телефонную трубку...»

Я слушал. Долго, невыносимо долго тянутся секунды. Молчание, тихое потрескивание на линии.

Наконец следует мощный взрыв. Вот и все — 1-й батареи больше нет...
Через двадцать минут капитан Шкирман доложил, что 39-я батарея стрельбу закончила, боеприпасов больше не осталось.
— «Морс кипит»,— сказал я Евгению Николаевичу.— Понял меня?
— Вас понял. Приступаю.
Через несколько минут он доложил, что орудия батареи уничтожены.
— С КП ухожу. До встречи!— голос Шкирмана был бодр, и я понимал, что капитан бодрится сам и подбадривает нас, пока еще остающихся здесь.

Теперь настала очередь самой крупной — 411-й батареи. Она полностью израсходовала боезапас. К орудиям, дизелям, в погреба и казематы этого огромного подземного завода были заложены ящики со взрывчаткой, подведены электрические провода. Капитану Никитенко оставалось отвести людей в укрытия, подключить провода к подводной машинке и крутнуть ключ.

Но я еще не давал разрешения на подрыв батареи: не подошли машины с бойцами Куколева. Они готовились выехать к нам сорок минут назад — этого времени вполне хватало на дорогу, но их все не было. Дорога же, по которой планировался маршрут машин 1-й батареи, проходила рядом с огневой позицией 411-й. Во-первых, взрыв мог повредить дорогу, с другой стороны, если машины Куколева окажутся поблизости в момент подрыва, может пострадать и личный состав. Ожидание затягивалось.

Задержка была непонятной и тревожной. Подумалось даже, что Михаил Кузьмич не понял меня, или обстоятельства вынудили его вести машины прямиком в порт.
Но, что бы там ни было, больше ждать нельзя. Надо взрывать батарею.
— Пора,— сказал я Ивану Николаевичу Никитенко.— Приступайте.
— У нас все готово,— глухо ответил тот.— Личный состав в укрытиях, мы начинаем...
Один за другим следуют мощные, оглушающие нас взрывы. Когда они стихли, комиссар дивизиона старший политрук Резчиков и капитан Земцов выбираются наверх: они обязаны проверить полноту уничтожения батареи. Я все еще оставался на KI1 вместе с командиром 411-й. Но вот отдаются последние распоряжения. Мы тоже поднимаемся наверх, оставляя командный пункт.

И еще один взрыв — куски камня и металла взлетают в небо. Теперь нужно торопиться.
Боевая задача выполнена дивизионом полностью. И мною вновь овладевает чувство тревоги. Где куколевцы? Удастся ли вывести личный состав 411-й батареи? Что со Шкирманом? Смогли ли они погрузиться на сейнер?

Комиссар вернулся с бывшей огневой позиции, сказал, что взорвано все.
— Все проверил, все обошел. Ничего не оставили.
У штаба собираются краснофлотцы, командиры управления дивизиона и 411-й батареи. И в это время из тьмы выкатывают машины. Ко мне подбегает старший лейтенант
Куколев:
— Разрешите доложить? В Люстдорфе наша передовая машина в темноте врезалась в подводы, которыми оказалась перегорожена дорога. В первую минуту мы решили, что засада, спрыгнули, изготовились к бою. Однако тут же выяснилось, что вся улица просто перекрыта подводами по всей ширине и никого здесь нет. Первая машина при столкновении получила повреждения. Отсюда и задержка...
Ну что же, так или иначе, мы снова все вместе.
— По машинам!
Колонна из семи грузовиков медленно двинулась по дороге. Здесь собралась вся наша группа прикрытия, не считая людей капитана Шкирмана и контрольной группы воентехника 2 ранга Волкаша, посланной вперед, на разведку пути.

Нас было около ста человек, у нас было четыре станковых и семь ручных пулеметов, автоматы и карабины, ручные и противотанковые гранаты. Мы ощущали себя немалой силой, и пусть враг попробует остановить нас, пусть попробует помешать нам...

Несмотря на огромное напряжение этого дня, бессонные ночи, несмотря на физическое изнеможение, все находились в полной боевой готовности, испытывали чувство удовлетворения. Мы сделали все, что было нам приказано — и даже больше того. И теперь мы ехали по темной ночной Одессе в решимости пробиться к своим сквозь любые преграды.
В районе 16-й станции Большого Фонтана кто-то крикнул нам на темной улице:
— Возвращайтесь, товарищи!

И сквозь гул мотора я услышал ответ из кузова:
— Мы вернемся, ждите!
Ночь была тихой. Высоко в небе изредка пролетали самолеты, над городом покачивались редкие осветительные бомбы на парашютах. Проехали мимо артучилища, выехали к Куликовому полю, свернули на Пушкинскую. Улицы были тихи и безлюдны.
Но вот, наконец, и порт. Здесь в беспорядке стояли разбитые машины, бродили брошенные кони, горели штабеля какого-то имущества. В Практической гавани у причала нас ждал сейнер «Одесский-1», «Тайфуна» почему-то не было, в гавань он так и не пришел.

Не теряя времени, начали погрузку. Тридцать человек под командованием воентехника 2 ранга Волкаша погрузились на сейнер, и «Одесский-1» отошел, взял курс на Крым. На берегу оставалось около семидесяти человек. Здесь же к нашей группе присоединилось несколько бойцов, отставших от своих частей. Беспокоиться уже не приходилось: в порту еще оставались корабли — они стояли на рейде, а в гаванях туда-сюда сновали барказы и буксиры.
Шел шестой час утра 16 октября, когда к нашему причалу подошли буксир и барказ. Мы привели в негодность автомашины и начали погрузку. Небо серело, приближался рассвет. Сильный ветер бил в лицо, брызги морской волны стекали по щекам. Они были солеными, как слезы.

На рейде нас ждал крейсер «Красный Кавказ», на борту которого уже находились бойцы частей прикрытия. Через несколько минут корабль дал ход.

И вот я снова стою на палубе и смотрю на удаляющуюся Одессу. Прошло едва девять месяцев с того дня, когда я прибыл сюда. Но сколько довелось пережить, сколько событий произошло! И снова я гляжу на уходящий берег— на Большефонтанский мыс, где находится наш КП, смотрю туда, где сражались, где погибли наши батареи...

Над городом поднимались столбы дыма: перед отходом были взорваны все военные сооружения.
Я не обещал себе, что вернусь в Одессу. Я знал, что военные пути трудны и непредсказуемы, может случиться и так, что война оборвет мои дороги. Но я твердо знал — мы вернемся. Наши — вернутся.
Крейсер уходил все дальше в море.

Леонид Соболев позже напишет:
«Когда Одесса была фактически оставлена, когда армия уже шла па транспортах в Крым для боев на Ишуньских позициях, и морские полки — Первый и Третий — уже грузились ночью на последние транспорты, и когда окопы перед румынами были пустыми,— морские батареи Одессы день и ночь били по всему фронту, создавая у врага впечатление подготавливаемого нами решительного удара. Выпустив последние снаряды, батарейцы взорвали на рассвете орудия и ушли... последними из Одессы».

Мы шли в Севастополь, а меня не отпускала тревога: что с «Красиным», почему не пришел «Тайфун», как доберется Волкаш с людьми на «Одесском-1»?

Потом оказалось, что беспокоился я не зря. После взрыва 39-й батареи личный се состав во главе с капитаном Е. Н. Шкирманом в ночной темноте погрузился на лодки и, с большим трудом преодолевая волны, добрался до стоящего неподалеку от берега сейнера «Красин». В пятом часу утра шкипер сейнера Георгий Иванович Сила дал судну ход, взяв курс на Тендру.
Плохое состояние сейнера, маломощность его двигателя, ухудшавшаяся погода — все это вынуждало идти вблизи от берегов, чтобы в случае гибели судна спастись вплавь — спасательно-аварийных средств на «Красине» не было.

Слабенький двигатель не справлялся с крутой волной, поэтому над сейнером подняли еще и парус. С рассветом шторм продолжался, он начал стихать только к вечеру. Ночь прошла благополучно. А утром второго дня плавания, 17 октября, вахтенный у зенитного пулемета комендор Сажнев обнаружил вражеский самолет-разведчик. К вечеру сейнер настигли бомбардировщики противника. Одна атака следовала за другой. «Красин» вел огонь из зенитного пулемета, но что мог сделать слабосильный тихоходный сейнер, практически не вооруженный, против целой группы стервятников?

Осколками бомб был поврежден двигатель, разорван парус, в трюм начала поступать вода. Краснофлотцы заделывали пробоины, откачивали воду и вели бой с самолетами.
Когда бомбардировщики ушли, все облегченно вздохнули. Но оказалось — рано. Со стороны солнца неожиданно спикировали на сейнер «мессершмитты». Их было около десятка, и всю мощь своего огня они обрушили на беззащитное суденышко. Вражеская пуля настигла комендора Биденко, у пулемета был сражен комендор Сажнев, появились раненые.
В эти тяжелые минуты мужественно и самоотверженно держались лейтенант Задорожный, старшина Литвинов, краснофлотец Роменский, сержанты Чмых и Сагайдачный. военфельдшер Зина, фамилию которой установить мне так и не удалось. Только когда стемнело, сейнер перестал подвергаться атакам с воздуха.

Пока не починили двигатель, дрейфовали. Во время дрейфа потеряли ориентировку, а компас к тому времени был уже испорчен. Лишь к утру сейнеру дали ход. Шли по интуиции шкипера. И только еще через сутки перед ними открылась земля. В темноте скрытно, заглушив мотор, под одним парусом подошли к берегу. Неизвестно было — что за берег, нет ли тут фашистов...
Для разведки спустили на воду двух краснофлотцев на самодельном плотике. У самого берега разведчиков остановил окрик:
— Стой! Кто такие? Куда плывете?
— Немцев нет?— спросили с плота.— Где мы?
— Вы в районе Ак-Мечети. Немцев нет. А вы откуда?
— Из Одессы,— сказал один из разведчиков.— Идем в Севастополь.
— Заходите в бухту.

Когда на рассвете истерзанное суденышко подошло к причалу, Шкирман увидел среди встречающих знакомую высокую фигуру полковника Николаева, бывшего начальника артиллерии Одесской базы, а теперь начальника местного гарнизона. Санитарная машина, ждавшая на пристани, увезла раненых. Выгрузили вооружение и имущество. Убитых похоронили с воинскими почестями.

А когда вернулись с похорон, то сейнера своего не увидели: он затонул. «Красин», словно исполнив свой долг, исчерпав последние силы, погрузился в воду прямо у пирса, только мачты торчали над водой.

На машинах добрались из Ак-Мечети в Севастополь. Так завершился переход на «Красине».
Сейнер «Одесский-1» мужественно прошел сквозь шторм, его не обнаружили вражеские самолеты, и через двое с половиной суток рейса он добрался до траверза устья реки Кача, где — поскольку кончилось горючее — приткнулся к песчаной прибрежной мели. Добравшись до берега, воентехник 2 ранга Волкаш вышел к 10-й береговой батарее, разыскал меня по связи в штабе флота и доложил о прибытии его группы в Крым. Я сразу же связался со службой тыла флота, и за «Одесским-1» выслали буксир.

Сейнер «Тайфун», на котором было трое краснофлотцев, так и пропал без вести. Почему он не прибыл в Практическую гавань, какой стала судьба его маленького экипажа — осталось неизвестно.

19 октября во второй половине дня, приведя себя в порядок, вместе со всеми командирами нашего дивизиона я прибыл в гостиницу, где размещались штабы OOP и Приморской армии. Там я нашел контр-адмирала Г. В. Жукова и генерал-майора И. Е. Петрова. Доложил о выполнении боевой задачи и прибытии личного состава дивизиона в Крым.
— Знаете,— сказал Петров Жукову,— отдайте мне этот дивизион.

Я уже знал, что генерал Петров продолжает командовать Приморской армией, сохраненной как отдельное боевое соединение, а Одесский оборонительный район, которым командовал Жуков, естественно, расформирован после нашего ухода из Одессы.
— А зачем он вам, — улыбнулся Гавриил Васильевич.— Они же теперь нищие, матчасти у них нет. Зачем они вам без пушек?
— Пушки я им дам. Матчасть найдется. А вот людей таких — где еще найдешь? — сказал Иван Ефимович.
— Не могу,— засмеялся Жуков.— И рад бы, да не имею права. Дивизион-то флотский.
Тогда же в штабе флота я оставил подробный отчет о боевых действиях 42-го отдельного артиллерийского дивизиона Одесской военно-морской базы.

Как известно, основой обороны города было нерасторжимое единство усилий всех его защитников — пехотинцев, летчиков, армейских артиллеристов, саперов, моряков боевых кораблей. И, конечно, наших батарей. Нельзя не отметить и тружеников тыла — рабочих одесских заводов, которые не только стояли у станков дни и ночи, обеспечивая фронт, но и сами сражались на передовых линиях, женщин Одессы, отдававших свою кровь раненым, спасавшим их в госпиталях, вырывших сотни километров рвов, окопов, траншей, стойко переносивших и жажду, и обстрелы, и бомбежки, нельзя не сказать о портовиках, которые под обстрелом выгружали боеприпасы, продовольствие, снаряжение, о железнодорожниках, о партийных и советских работниках, которые не смыкали глаз в тылу и первыми поднимались в атаку на фронте. Только все вместе и могли мы отстаивать город перед натиском во много раз превосходивших сил противника.

Наш дивизион во время обороны был главной, а после гибели 412-й и 21-й батарей, практически единственной мощной огневой силой оборонительного района. Взаимодействуя с боевыми кораблями Черноморского флота, авиацией, армейской артиллерией, стрелковыми частями Приморской армии, дивизион придавал устойчивость обороне. За время боевых действий тремя его батареями было выпущено по различным целям свыше 9 тысяч снарядов больших калибров. Дивизионом подавлялись фашистские батареи, обстреливавшие город и порт, уничтожались танки и броневики, от его огня противник понес большие потери в живой силе: по неполным данным, было убито свыше 6,5 тысячи вражеских солдат. Личный состав дивизиона принимал непосредственное участие в боях в рядах Первого морского полка двумя батареями малокалиберных пушек, в составе подвижной группы резерва OOP, проявил героизм и мужество. Работа наших артиллеристов была удостоена многих благодарностей командиров войсковых соединений и штаба Одесской военно-морской базы. Все задания командования, включая последний приказ о прикрытии артогнем отхода войск Приморской армии из Одессы, дивизион выполнил полностью.

Я писал все это, а перед глазами вставали лица моих товарищей, в памяти возникали снова горячие дни боев за Одессу. Я писал свой рапорт с гордостью за бойцов и командиров своей части. Штаб флота, оценивая нашу работу, отметил, что командование дивизиона отлично руководило действиями батарей, воспитанием и обучением личного состава.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 декабря 1941 года в числе группы защитников Одессы орденами Красного Знамени, Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги» было награждено девятнадцать командиров и краснофлотцев 42-го отдельного артиллерийского дивизиона береговых батарей.

По нашей части тогда уже не было. Награды находили нас в других подразделениях, на различных участках фронта Великой Отечественной войны.
После 21 октября, когда весь прибывший в Севастополь личный состав нашего бывшего дивизиона собрался во флотском экипаже, его использовали при спешном формировании новых частей.

Бывший командир 39-й батареи капитан Е. Н. Шкирман был назначен командиром новой 130-миллиметровой береговой батареи, создаваемой на Азовском побережье. Командир 411-й батареи капитан И. Н. Никитенко получил под свое командование батарею на Северной стороне в Севастополе. Бывший командир 1-й батареи старший лейтенант М. К. Куколев был откомандирован в Керчь на должность командира 735-й батареи. Меня направили начальником артиллерии во вновь формируемую Туапсинскую военно-морскую базу.
Часть наших артиллеристов осталась на батареях Севастополя. Других краснофлотцев направили на формировку 76-й бригады морской пехоты в Минеральные Воды. Мы расстались со своими боевыми друзьями: с кем надолго, с кем — уже навсегда...
О судьбах артиллеристов 42-го дивизиона я узнавал на фронтовых дорогах при случайных встречах с однополчанами или просто знакомыми, из газет, потом уже — после Победы — мы стали встречаться. Те, кто дожил до нашей великой Победы, кому выпало счастье жить. А многие и многие наши товарищи навсегда остались там, в сорок первом, в сорок втором и в других годах той, такой долгой войны.

Под Керчью, отражая танковую атаку, пал смертью героя Михаил Кузьмич Куколев. В Севастополе, в дни последнего вражеского штурма, погибли бесстрашные наши старшины Мойсеенко, Бодрый, Москвич, Бут. Смертью храбрых, командуя огнем на наблюдательном пункте, погиб младший лейтенант Навроцкий.

Многие краснофлотцы дивизиона стали защитниками -знаменитого Матвеева кургана, где приняла свой первый бой 76-я бригада морской пехоты. Многие погибли там.
Вот что написал мне после войны снарядный второго орудия Г. С. Свириденко 411-й батареи: «Бои на Матвеевом кургане шли жесточайшие. Нас обстреливали, бомбили, утюжили танками, а потом снова шли в атаку фашистские цепи. Но мы стояли насмерть. Не раз поднимались врукопашную. Восьмого марта я был тяжело ранен. Фашист бросил в наш окоп гранату. Мне удалось перехватить ее и вышвырнуть обратно. Граната рванула, несколько гитлеровцев упали, но вторая фашистская граната, которую я тоже хотел выбросить из окопа, взорвалась в руках. Меня ранило в обе ноги, оторвало кисть руки. Я потерял сознание. Товарищи вынесли меня с поля боя. Пришел в себя лишь в госпитале».

Помнит этот бой и подполковник В. А Гришков. Тогда— на Матвеевом кургане — он был старшиной. Бывший помощник политрука 411-й батареи трижды поднимался врукопашную с моряками бригады и трижды был ранен в один день, но с поля боя так и не ушел.
Контуженным, в беспамятстве попал в лапы врага наводчик третьего орудия 411-й батареи краснофлотец П. Т. Бойко. Бежал из плена, перешел линию фронта, вернулся к своим и в составе полка НКВД дошел до Кенигсберга.

На Миусе, в Новороссийске, в Сталинграде воевал командир отделения электриков 1-й батареи Н. В. Мирза.

Тот самый, которому 8 августа 1941 года у первого орудия батареи был вручен партийный билет. Войну бесстрашный моряк закончил в Болгарии.

Хорошо помню прожекториста 411-й батареи М. А. Фильваркова. Он был отважным воином при защите Одессы. Так же мужественно он сражался в Новороссийске. Был ранен, вернулся в строй. С прославленной 255-й бригадой морской пехоты высаживался на Малую землю. Там снова был ранен. И опять вернулся на фронт. Дошел до Балкан. И после войны долго и упорно трудился — работал председателем колхоза.

В Одессе, там, где располагалась когда-то 411-я батарея, есть памятный мемориал обороны. И здесь вы можете встретить спокойного, убеленного сединой пожилого человека. Это капитан И. Н. Никитенко. Он прошел войну, ужасы фашистского плена, вернулся в город, который героически защищала в сорок первом его 411-я батарея. И теперь Иван Николаевич Никитенко делает все, чтобы память о павших боевых товарищах, память о тех грозных годах, память о подвиге народа, о подвиге армии и флота стучалась в молодые сердца.

С этим же чувством писал и я свою книгу. Многих, очень многих моих боевых товарищей уже нет среди нас. Они отдали свою жизнь за нашу Родину, за наше социалистическое Отечество, за то, чтобы никогда люди не знали войны, за то, чтобы всегда над нами было мирное небо. Они не искали славы, они хотели только одного —выполнить свой долг перед страной, перед партией, перед народом. И если для того, чтобы выполнить свой долг, нужно было отдать жизнь, они отдавали ее без колебаний. Вечная память героям Великой Отечественной войны. Вечная им память в наших днях, в наших свершениях и в наших сердцах!



0 коммент.:

Отправить комментарий

Понравился блог или статья? Поделить с друзьями в социальных сетях!
Twitter Delicious Facebook Digg Stumbleupon Favorites More