6 авг. 2011 г.

Коммуникация в науке

В современной деловой жизни общение с окружающими— не просто душевная склонность, но и производственная необходимость. Очень часто служебная инструкция четко предписывает форму и периодичность контактов с другими людьми. Пусть не для всех профессий общение столь строго регламентируется. Однако нет такого занятия, которое бы полностью отрицало коммуникацию как средство решения служебных задач. Имеются в виду, конечно, занятия достаточно массовые (не такие, как отшельничество) и достаточно продолжительные (плавание в одиночку на яхте, к примеру, может затянуться на месяцы и даже годы, но все же это эпизод в жизни, а не сама жизнь).
Один из любопытнейших примеров делового общения — это коммуникация в науке. Научная деятельность по сути своей коллективна. Так было всегда, поэтому-то возраст научной коммуникации измеряется тысячелетиями. Столь значительный временной диапазон крайне привлекателен: хочется надеяться, что он позволит проследить и понять хотя бы важнейшие тенденции развития человеческого общения — и делового, и, может быть, неделового. Итак, поговорим о коммуникации в науке.



«Слишком рано и напрасно»

С начала один факт из истории науки. 24 октября 1868 г в Парижскую академию наук пришли два письма. Два астронома — француз Жюль Жансен и англичанин Норман Локьер — независимо друг от друга, .сообщали, что одна из линий в спектре солнечной короны принадлежит неизвестному элементу. Позднее он получил название «гелий» («солнечный»). По поводу этого открытия мог бы разгореться казуистический спор: кому отдать лавры первооткрывателя? Письмо из Лондона прибыло на несколько часов раньше, зато второе письмо намного раньше отправлено: больше восьми месяцев оно шло из Индии, где Жансен наблюдал полное солнечное затмение.

К счастью, до спора дело не дошло, так что оба астронома изображены на отчеканенной по поводу открытия медали. Между тем они были на волоске от превращения во врагов, ожесточенно оспаривающих друг у друга приоритет. Примеров таких уйма. Ведь список одновременно сделанных открытий чуть ли не совпадет с реестром всех научных достижений. Не часто ученому удается застать своих коллег врасплох, как это было с открытием рентгеновских лучей. Физики всего мира были поражены сообщением Рентгена, а знаменитый лорд Кельвин даже счел его поначалу мистификацией. Но куда чаще на новый научный результат имеют основание претендовать несколько ученых. Так что питательной среды для споров о приоритете почти всегда предостаточно.

В 1791 г. Иммануил Кант писал издателю немецкого «Астрономического вестника»: «Если... господин Гершель действительно открыл вращение внутреннего кольца Сатурна с периодом 10 часов 22 минуты 15 секунд, то это подтверждает предположение, которое я тридцать пять лет назад высказал в моей книге «Всеобщая естественная история и теория неба», а . именно, что эта часть кольца, свободно плавая в пространстве, находится в постоянном круговом движении согласно с законом движения под действием центральной силы (для внутреннего края я вычислил время обращения в № часов). Кроме того, представление господина Гершеля о том, что туманные звезды сами по себе являются системами, а также входят в некую общую систему, № лично согласуется с моими тогдашними предположениями...»

Величайший астроном своего времени В. Гершель отнюдь не был плагиатором. Просто он никогда видел книги Канта и не знал, что ему в голову пришел «дубликат» идеи, высказанной ранее знаменитым философом. Не были мошенниками и сотни других ученых, втянутые (часто против своей воли) в споры о приоритете. Особенно остро эти тяжбы проходили в XVII в. Взаимными обвинениями были заняты Ньютон и Лейбниц, Ньютон и Гук. Очень резко отстаивал свой приоритет Галилей. Это самые славные имена, всех же просто не перечислишь. Современный историк науки Р. Мертон вообще считает, что чем крупнее ученый, тем в большем числе многократных открытий он «замешан».

По данным Мертона, с годами споры пошли на убыль: если в XVII в. выяснение отношений происходило в 92% случаев повторных открытий, то в первой половине XX в. — лишь в 33%.

Эти цифры свидетельствуют, что ученые начали осознавать неизбежность повторных открытий. А до этого что только не предпринималось для обеспечения приоритета! В ход пошли даже шифрованные сообщения — криптограммы. Они применялись в тех случаях, когда ученый не был вполне уверен в правильности своих выводов. Если догадка окажется верной, то он победоносно сообщит об этом. А если к открытию раньше него придет конкурент, то раскрытие криптограммы подтвердит приоритет ее автора.

В исторический день 7 января 1610 г. Галилео Галилей направил зрительную трубу в небо. В том же году он заметил по бокам Сатурна непонятные придатки. Желая «застолбить» за собой открытие и заняться без спешки его проверкой, Галилей выразил суть своего наблюдения в латинской фразе «Altissimum planetam tergeminum observari» («Высочайшую планету тройною наблюдал»). Потом он переставил в ней буквы и опубликовал криптограмму «Smaismr...» и т. д. (37 букв подряд).

Сам Галилей вскоре счел свое наблюдение ошибочным, так что лишь в 1658 г. к разгадке колец Сатурна вплотную подошел Христиан Гюйгенс. Но и у него остались сомнения, а потому он обеспечил себе приоритет криптограммой. Через 3 года, убедившись в Го0ей правоте, Гюйгенс раскрыл смысл зашифрованного Annaulo cingitur, tenui, piano, nusquam, cohaerente, eclipticam inclinato» («Кольцом окружен, тонким, плоским, нигде не прикасающимся, к эклиптике наклоненным»).

В том же 1610 г. Галилей открыл фазы Венеры. На этот раз криптограмма представляла собой не скоплеание букв, а осмысленное предложение: «Этого от меня хотят слишком рано и напрасно». Так и подмывает усмотреть в этом высказывании кредо всех ученых прибегавших к шифрованным сообщениям об открытиях. Но может быть, они не согласились бы с такой интерпретацией. Так что на всякий случай настаивать на ней не будем.

Подобная страстность в установлении приоритета вызвана отнюдь не только суетным тщеславием. Ведь тысячелетиями занятия наукой были уделом не только любознательных, но и бескорыстных. Ученым не присуждали премии и даже не платили зарплату. Правда, первое государственное научное учреждение — знаменитый Александрийский музей — появилось еще в III в. до н. э. Но традиции не дано было оказаться долговечнее династии Птолемеев. А первые члены лондонского Королевского общества — те даже приплачивали за право считаться ученым: взнос составлял шиллинг в неделю.

Идея с почтовым штемпелем

Ученые не ждали подарков от общества. Они сами присвоили себе то, на что никто больше не покушался: право добавлять к камешку, который им удавалось вложить в мозаику научных фактов, ярлычок с именем первооткрывателя. Такая безделица обеспечивала людям, двигающим вперед науку, уважение коллег, и ничего больше. Ученые дорожили этой привилегией, наверное, потому, что долгое время она была единственной.

Нет иного достояния у человека науки, кроме списка его достижений. Ученый стремится превратить этот список в свою собственность. Но интеллектуальная собственность парадоксальным образом отличается от материальной. Всем известно, что лучший способ сберечь сокровище — это спрятать его и никому не показывать. А в науке наоборот: надо как можно чаще о нем рассказывать. Только тогда никто из собратьев-ученых не покусится на ваше достояние.

Так мы подошли к научной коммуникации, которая оберегает приоритеты, которой ученые доверяют заботы сохранении своей собственности. Как же это происходит? И всегда ли это происходит? Разумеется, нет, в каждом случае несколько необычное для ученого мужа пренебрежение своевременным информированием коллег имеет свое объяснение.

Не очень спешил рассказывать о своих достижениях живший в XVII в. французский математик Жиль Персонье, куда более известный как де Роберваль. Именно под этой фамилией он вошел в историю науки. Главные его достижения — в области геометрии. По прошествии трех столетий после смерти де Роберваля о нем вспомнил — и вполне заслуженно — американец Г. Иве. И вспомнил не между делом, а в курсе лекций «Звездные часы математики». Г. Иве говорит и о причинах удивительной на первый взгляд скрытности француза: «Такое поведение Роберваля объяснялось тем, что начиная с 1634 г. он на протяжении сорока лет занимал профессорскую кафедру в парижском Коллеж Ройяль. По истечении трех лет кафедра вновь считалась вакантной, и занять ее можно было, лишь выдержав открытый конкурс по математике, в котором вопросы соискателям задавал профессор, занимавший кафедру в предыдущие три года. Чтобы сохранить кафедру за собой, Роберваль, по-видимому, приберегал свои открытия, чтобы использовать их для вопросов конкурентам».

Трудно сказать, как воспринимали профессорское «коварство» другие кандидаты; независимо от их реакций следует признать, что открытые конкурсы должны были проходить на весьма высоком уровне. И еще один крайне любопытный и лестный для Коллеж Ройяль момент. Не забудем — 40 лет кряду Роберваль-Персонье занимал кафедру, однако вовсе не в силу инерции: он неустанно вел творческую работу. Ведь открытия — это главное дело ученого.

Время изменилось: скрывать по собственной инициативе полученные результаты теперь ни к чему. Профессора безбоязненно идут на конкурс, вовсе не имея в свежих открытий. А вот другая причина пренебрежения, в общем-то, очень важной для людей науки задачей информирования коллег о новых идеях и фактах, по-видимому, неподвластна времени. Эта причина — недооценка результатов самими авторами. Что поделаешь, одним ученым всегда было свойственно переоценивать свои достижения, другим — наоборот. Ученые высокого класса зачастую не очень-то рвутся заявлять свой приоритет, если дело касается второстепенной, с их точки зрения, проблематики. Это в полной мере относится к Лео Силарду, больше известному в нашей стране как Сцилард (венгерским фамилиям вообще частенько «не везет» в русском написании). В его послужном списке ряд великолепных работ. Он плодотворно сотрудничал с А. Эйнштейном, Э. Ферми. Силард выказал недюжинную прозорливость: первым в мире он осознал практические последствия экспериментов по расщеплению урана.

Лео Силард активно разрабатывал самые актуальные и принципиальные вопросы экспериментальной физики. А наряду с этим он охотно занимался и более скромными материалами, как чисто научными, так и чисто инженерными (на его счету ряд изобретений, подтвержденных патентами). Но вот оповещать коллег о достигнутых при этом результатах — а среди них встречались оригинальные и достаточно важные — Силард чаще всего не помышлял. Не такой он, правда, был чудак, чтобы вовсе не заботиться о приоритете, но и тут Силард действовал нестандартно, ибо никто не ведал о предпринимаемых им усилиях. Вот что придумал Силард: вкратце изложить основополагающую идею на почтовой открытке и отправить ее... самому себе. На почте ставят штемпель и аккуратно приносят открытку получателю (он же — отправитель). Дата на штемпеле, как считал Силард, поможет ему при случае доказать, что он раньше других застолбил идею. Правда, эти точно датированные документы принесли больше пользы историкам науки и техники, чем их автору и получателю (в едином лице). История нередко восстанавливает справедливость, и в этом святом деле даже переписка с самим собой может явиться подспорьем. Но все же разумнее вступать в контакт не с будущими историками, а с современниками и коллегами.

Взрыв или наводнение!

Приоритет обеспечивает публикация, оформленная в соответствии с правилами системы научной коммуникации. Начало коммуникации положили сами ученые.

Поскольку даже питомцев одной научной школы (например, академии близ Афин) судьба раскидывала по разным местам, то единственным средством оповещения поначалу были письма. Как ни удивительно, личная переписка вполне справлялась с не очень-то ей свойственной ролью формальной публикации и с обеспечением приоритета. Достигалось это тем, что получатели писем охотно показывали их всем интересующимся и разрешали копировать. Ученые были так немногочисленны, что научные новости без труда распространялись в их узком кругу.

Книгопечатание подорвало значение писем как средства публикации научных достижений. Именно публикации, т. е. приоритетной заявки. Научные-то проблемы вполне могли ставиться и решаться в частных письмах: достаточно вспомнить, что в переписке между Б. Паскалем и П. Ферма родилась теория вероятностей. Но охватить письмами всю ученую элиту, которая необычайно разрослась в сравнении с античными временами, было уже почти немыслимо. Правда, в первой половине XVII в. это еще удавалось выдающемуся организатору науки М. Мерсенну — «главному почтамту» для ученых всей Европы, по выражению Дж. Бернала.

Но столь обширная корреспонденция под силу немногим. Постепенно письма утратили такое важное в глазах ученых достоинство, как обеспечение приоритета. Книги, даже самые вздорные и псевдонаучные, распространялись неизмеримо шире. Так книга захватила лидерство в системе научной коммуникации.

Правда, письму недолго стать книгой. Например, 19 апреля 1610 г. Иоганн Кеплер послал Галилею письмо с подробным разбором только что вышедшей книги итальянца «Звездный вестник». Это письмо уже не могло считаться публикацией. Но как только оно было издано типографским способом, книга (не письмо!) «Разговор со звездным вестником» оказалась не только выдающимся памятником научной мысли (таковым было бы и письмо для историков науки), но и великолепной научной публикацией (для современников).

Образованных людей становилось все больше. Все больше появлялось книг. Усиливался интерес к ним. Однако вступающему в науку нелегко было определить, где пролегает передний край. В великом множестве уже написанных книг знание выступало разобщенным. С интеграцией дело обстояло хуже. Вот в такой обстановке в систему научной коммуникации проник новый элемент. Первые научные журналы (типа «Ученых записок Королевского общества») мало походили на современные: они публиковали главным образом обзоры, рефераты, предварительные сообщения о незавершенных исследованиях.

Возникнув в XVII в. как вспомогательный элемент в системе научной коммуникации, журналы в XIX в. заняли главенствующую позицию. Для этого им пришлось выдержать жестокую борьбу с... самими учеными. Например, не сложились добрые отношения с журналами у Ньютона. Он предпочитал не торопиться с отрывочными публикациями и дожидался, пока не накопится достаточно новых результатов, чтобы издать сразу книгу. «Если бы журнал того времени был эффективным средством коммуникации, мы, пожалуй, так никогда и не получили бы «Начал» Ньютона»,— замечает современный науковед.

Но все же книгам пришлось отодвинуться во второй эшелон. Новое же знание все чаще стало появляться в журналах. Ближе к XX в. журнальные статьи приняли стандартный (и почти современный) вид и окончательно оформились как атомы системы научной коммуникации. Каждая новая статья развивала положения, высказанные в предшествующих статьях, и, в свою очередь, становилась фундаментом для последующих.

Эволюция системы научной коммуникации теснейшим образом связана с развитием науки и с положением ее в обществе. Вот эти-то факторы претерпели в середине нашего столетия серьезные изменения. Все началось с того, чго науку признали важным фактором современной жизни, а ее развитие стало заботой правительств. На Западе этому перевороту в отношении общества к науке больше всего способствовало поколение физиков, создавших атомную бомбу. В результате экспоненциальная кривая роста всех неотъемлемых от науки показателей, например числа занятых в науке людей или количества новых публикаций, рванулась вверх особенно круто. Наука из «малой» превратилась в «большую», как выразился известный науковед Дирек Дж. де Солла Прайс.

Система научной коммуникации могла отреагировать на это единственным образом. Если и исследования, и сроки их окончания планируются, то ученый не может дожидаться окончания цикла работ и потом приниматься за книгу. Нет, о каждом более или менее завершенном этапе он обязан публично отчитываться. «В этих условиях,— справедливо замечает Прайс,— публикация становится, скорее, обязательным завершением трат времени и денег, чем особой привилегией, наградой за открытие чего-либо достойного пребывать в золотом научном архиве и привлекать внимание избранных».

Вот как получилось, что, с одной стороны, научные издания сейчас засорены малосодержательными опусами, а с другой — что критерием профессиональной деятельности ученого стало не добытое им знание, а список его публикаций. Люди науки — что поделаешь — адаптировались к изменившимся условиям, хотя очень многие новшества им не по нраву. «Чемпионом мира» по количеству публикаций мог бы быть назван энтомолог Теодор Коккерел: за 67 лет он написал 3904 (!) статьи; в лучшие годы появлялось в печати по две статьи в неделю.

Если уж счет пошел на тысячи, то легко поверить жалобам ученых: невозможно даже просмотреть все статьи по своей специальности, ничего не стоит пропустить важную информацию и только по окончании работы узнать о своем опоздании.

Надо ли продолжать? Достаточно сказать: «информационный взрыв». Кому сейчас не знакомы эти слова? Но вот правильно ли они отражают реальность? В этом усомнился американский ученый Дж. Ликлайдер. Ведь никто в точности не подсчитал, как быстро увеличивается число научных документов. Считается, что количество книг и журналов каждые 10—15 лет становится вдвое большим. Вдумайтесь: похоже это на взрыв? Ликлайдер не находит сходства. «Только при очень богатом воображении,— считает он,— можно утверждать, что вещь «взрывается», если она удваивается в объеме за 10—15 лет». Он предлагает другое сравнение — с наводнением. Действительно, подъем воды происходит медленно, но неуклонно, она затапливает не все сразу, а одну область за другой. В целом же и взрыв, и наводнение ведут к равно трагическому исходу.

Выбор аналогии — дело вкуса. Важно другое: необходимо избежать драматических последствий. Вот поэтому-то в системе научной коммуникации проявилась новая тенденция, о которой пойдет речь ниже.

«Бомба в почтовом ящике»

Публикация и коммуникация прежде были слиты воедино: с их помощью ученый заявлял о своем приоритете и узнавал о приоритетных работах коллег. Да и теперь ученые с прежним почтением относятся к публикации своих статей, но вот о чужих достижениях они с недавних пор предпочитают узнавать не из традиционных печатных изданий, а по каналам неформальной коммуникации. К ним относятся всякого рода встречи ученого с коллегами, начиная от международных форумов и кончая совместными вечеринками. Обмен письмами, копиями статей, препринтами — это тоже неформальная коммуникация.

Одно из главных ее преимуществ — это фактор времени. Ведь чтение статьи как бы обращает время вспять; вы знакомитесь с тем, что думал автор год-другой назад. Узнать, что изменилось с тех пор, можно только неформальным путем. С другой стороны, и самому автору любопытно, как будет встречена только что написанная им работа. Отклики в печати появятся года через два-три, а то и позже. Если же воспользоваться неофициальными каналами и послать копии статьи нескольким коллегам, то отзывы поступят через несколько недель.

Неформальная коммуникация выручает и в том случае, когда материала для хорошей статьи еще маловато, но есть потребность заявить о ведущейся работе и ознакомить специалистов с выбранным вами направлением. Этой цели служат вновь появившиеся «Журналы для писем» (в XVII—XVIII вв. «письмо к редактору» было признанным жанром научной коммуникации), а также препринты — небольшие брошюры с очень копотким циклом издания. Такие брошюры удобны и физикам, и лирикам, их выпускают, к примеру, академические Институт физики Земли и Институт русского языка.

Вот так система научной коммуникации разделилась на две подсистемы — формальной и неформальной коммуникации. Причем подсчитано, что последняя приносит современному ученому 70—80% необходимой ему для работы информации.
Источники неформальной коммуникации разнообразны: это может быть, скажем, беседа в неспешной очереди в столовую или даже во время мимолетной поездки в лифте. Конечно, далеко не каждая встреча коллег — событие. Тысячи молодых ученых без особой пользы для науки проходят стажировку в крупных научных центрах. А одна из таких командировок привела к чуть ли не крупнейшему биологическому открытию нашего века.

Осенью 1951 г. американец Джеймс Уотсон приехал в Англию для стажировки в Кавендишской лаборатории Кембриджского университета. Позже он писал: «С первого же дня, проведенного в лаборатории, мне стало ясно, что в Кембридже я останусь надолго. Уехать было бы вопиющей глупостью, так как тогда я лишился бы неповторимой возможности разговаривать с Фрэнсисом Криком». В ежедневных беседах, проходивших то в лаборатории, то в ресторане или в доме Криков, они обсуждали все на свете — от достоинств знакомых девушек до структуры вирусов и генов. В конце концов им поддалась тайна строения ДНК...

За четверть века до этого молодой профессор Римского университета Энрико Ферми увлекался в кружке коллег и студентов игрой в две лиры. Всего одну лиру платил тот, кто не умел ответить на заданный ему другими членами кружка вопрос. Это недорогая плата за науку, за поощрение к любознательности и к нестандартному мышлению (вопросы-то нередко задавались с подвохом). А с двумя лирами расставался тот, кто сам не знал ответа на свой вопрос.

Казалось бы, к чему рисковать — не двумя лирами, конечно, это мелочь, а уличением в незнании? Ведь тон в кружке, объединяющем двух будущих нобелевских лауреатов, задавали отнюдь не записные скромники. Во всей Италии не отыскать было физиков (а может, и не только физиков), равных по уму, эрудиции, творческому потенциалу этим молодым самоуверенным всезнайкам и, конечно, горячим спорщикам. И все же счет все больше шел на две лиры, а не на одну.

Не опасаясь уронить репутацию, щедро жертвуя карманными деньгами, Ферми и его коллеги задавали друг другу те вопросы, над решением которых бились сами.

Возможность оперативно опросить людей сведущих ;и высокоодаренных, устроить что-то вроде «мозгового штурма», а в результате, может быть, натолкнуться на ценную идею — все это, право, дороже символических расходов. «Большинство научных открытий,— пишет биограф Э. Ферми,— сделанных в Риме... родились в ходе игры в две лиры или в той форме ее продолжения, которую Ферми придал своей работе в лаборатории. Каждый задавал остальным те вопросы, которые он ставил перед самим собой, каждый делал упор на то, что было непонятно ему самому, в надежде, что партнеры смогут пролить свет на темные участки его логических рассуждений».

В деятельности Ф. Крика и Дж. Уотсона, Э. Ферми и его сотрудников легко различить многие черты «копенгагенского стиля» научной работы. Он сложился в Институте теоретической физики, которым руководил Нильс Бор. «Копенгагенский стиль» — это круглосуточное общение, это совместные исследования и широкое обсуждение их результатов. Известную уже нам привычку Бора постоянно думать вслух, дискутировать и вообще работать в многолюдстве охотно подхватили гости и сотрудники знаменитого института (среди них Паули и Ландау, Гейзенберг и Эренфест, Гамов и Крамере). «Для понимания квантовой механики были необходимы совместные обсуждения»,— сказал как-то Бор. И этих обсуждений хватало. Так коллектив жизнерадостных, остроумных, блестящих по уму и образованию людей творил физику XX века.

Тут самое место вспомнить, что все это уже было: люди науки съезжались и обсуждали волнующие их проблемы, работали вместе, а расставаясь, переписывались, и вообще они всегда ощущали себя единой, сплоченной группой. Все это старо, как сама наука. «Невидимым колледжем» называли в Англии в XVII в. людей, интересующихся наукой и связанных между собой, но не принадлежащих ни к какой организации, ни к какому колледжу. Так что же нового в «копенгагенском стиле»?

Новое — это хорошо забытое старое. Уже в 1662 г., казалось бы, впору было напрочь забыть о «невидимых колледжах». Это год основания лондонского Королевского общества, когда «невидимые» ранее для официального взора ученые были наконец замечены. С этих пор началось бурное развитие «зримой», организационной стороны науки. Теперь формальных связей между сужеными предостаточно, но именно их обилие стало помехой эффективному общению. Ученые проявили гибкость и принялись напрямую связываться со своими коллегами, минуя официальные каналы. Так, вновь возникли нигде не зарегистрированные «невидимые колледжи», которые подчас деятельно направляют развитие научных исследований в той или иной области.

...В сентябре 1800 г. собрались шесть астрономов, убежденных, что между орбитами Марса и Юпитера должна существовать неизвестная планета. «Отряд небесной полиции», как в шутку выразился их вдохновитель фон Цах, поставил целью «выследить и поймать беглого подданного Солнца». Астрономы разделили между собой зону поисков, а оставшийся свободным участок неба решили предложить итальянцу Дж. Пиацци. Надо же было так случиться, что не успела почтовая карета дойти до Палермо, где жил Пиацци, как тот не «по приказу», а случайно наткнулся на «беглянку»! Убедившись в существовании планеты, которой Пиацци дал название Церера, фон Цах распустил свой «отряд».

Для зарождения «невидимого колледжа» личные встречи необязательны. С этим вполне справляется переписка— другой древнейший вид научной коммуникации.

В начале 1950 г. англичанин Майкл Вентрис — архитектор, с детства интересовавшийся древними языками,— разослал анкету 12 крупнейшим специалистам по загадочной крито-микенской письменности. Полученные ответы Вентрис перевел на английский язык, проанализировал, дополнил изложением своих взглядов и разослал тем же адресатам. Позднее этот документ, принадлежавший сфере неформальной коммуникации, получил название «Отчет за полстолетия», ибо как раз столько времени прошло с момента открытия первых памятников крито-микенской письменности. Завершался «Отчет» следующими словами: «Я искренне надеюсь, что этими письменами занимается достаточно людей и что в недалеком будущем им удастся найти удовлетворительное решение проблемы. Я шлю свои лучшие пожелания. Я же, будучи вынужден заняться другой работой, делаю мой последний скромный вклад в наше общее дело».

Вентрис не сдержал слово. Целых два года отдавал он весь досуг анализу нацарапанных на глиняных табличках текстов. Каждый шаг его работы становился известен коллегам: Вентрис за это время отправил своим корреспондентам 20 больших «Рабочих заметок» (получается, что отчитывался он почти ежемесячно). Лишь в июне 1952 г. появилась решающая гипотеза, оказавшаяся верной. Составив первый экспериментальный словарь микенского, или, как стали говорить позже, древнеахейского, диалекта греческого языка, Вентрис по обыкновению разослал его специалистам. Один из них — швед А. Фюрюмарк—назвал словарь «бомбой, брошенной в почтовый ящик».
Очень скоро Вентрис завершил дешифровку древней письменности. Увы, вот этот «вклад в общее дело» на самом деле оказался последним: 6 сентября 1956 г. Майкл Вентрис погиб в автомобильной катастрофе. «Те, кого полюбят боги, умирают молодыми» — эти слова греческого поэта Менандра вспомнились соавтору Вентриса Дж. Чэдуику, примкнувшему к нему на последних этапах работы. «Любимцу богов» было всего 34 года.

Наверное, достаточно примеров действия неформальной коммуникации. Общее же состояние двух подсистем научной коммуникации четко охарактеризовал Прайс: «С одной стороны... научный архив пополняется безадресными статьями, написанными неизвестно для кого, а с другой стороны... исследовательский фронт жадно потребляет информацию о научных событиях задолго до регистрации этих событий в формальной публикации».

Научная коммуникация прошла целый виток спирали; когда-то письмо и личная беседа были единственными видами общения ученых, потом оказались оттеснены на второй план, теперь же им вновь отдается предпочтение. Но это не значит, что письмо и телефон вовсе отменят5 печатный станок — традиционное средство связи ученых. Опасения такого рода пока преждевременны. Вот почему критика в адрес неформальной коммуникации относится к сегодняшнему дню, а никак не к грядущей науке.

Поворот в сторону неформальной коммуникации можно было предвидеть. Ведь две подсистемы научных коммуникаций — это два разных типа общения, две коммуникативные сферы. Их четко разделил советский специалист по проблемам общения А. А. Брудный.

Более древней и привычной является аксиальная (от латинского axis — ось) коммуникация, когда точно известно, кому передается сообщение. В этом случае отправитель либо видит перед собой того, к кому он обращается, либо надписывает его адрес на конверте, выстукивает его позывные, набирает номер его телефона и т. п. Позже появилась ретиальная (от rete — сеть) коммуникация, при которой нет фиксированных получателей — их предстоит выудить, причем сетью служит само сообщение: кто его воспринял, тот и будет адресатом. Так действуют теле- или радиопередача, газетная статья, листовка, рекламное объявление. Хотя все они ни к кому конкретно не обращены, но обычно невод закидывается не напрасно: в редакции и студии поступают письма, в магазины приходят покупатели, а на вербовочные пункты — добровольцы.

Объем ретиальной коммуникации резко возрос за последние несколько десятилетий. Яркий пример — развитие средств массовой информации. Но не случайно буквально на наших глазах началась «реабилитация» исторически более старого и психологически внушающего большее доверие аксиального способа взаимодействия. В этом вопросе научное общение стоит в одном ряду с прочими коммуникативными процессами, законы движения и развития которых известны нам, к сожалению, очень плохо.

Конгресс за «круглым столом»

В системе научной коммуникации, как и в науке, не все очевидное правильно. Взять хотя бы личные встречи ученых — уж они-то, казалось бы, безусловно, относятся к неформальной подсистеме. Что может помешать приехавшему на конференцию специалисту установить прямые связи с коллегами и получить бесценную информацию о состоянии исследований в его области?

Но давайте займемся небольшими подсчетами. На Первом Всесоюзном совещании по спектроскопии в 1936 г. 71 участник прослушал 4 доклада. А в 1965 г. было уже 2000 участников и 225 докладов. Отыскать нужных людей в двухтысячной толпе — тут без доли везения не обойтись. Так что встретиться и поговорить удастся, скорее всего, только хорошо знакомым между собой ученым, членам единого «невидимого колледжа». Но ведь они и так без труда контактируют между собой... И вот все чаще известные специалисты игнорируют крупнейшие форумы, обедняя тем самым их работу и лишая научную молодежь возможности установить взаимодействие с «невидимым колледжем».

В прошлые века даже мысль о встрече тысячи ученых показалась бы нелепой. Да, «большая» наука стала многолюдной, но едва ли это можно отнести к ее достоинствам. Ни один этап научной деятельности — от возникновения смутного замысла до выдвижения и обоснования всеобъемлющей теории — не требует участия тысяч человек. Это можно показать на примерах.

Начнем с отдельного ученого: почти всегда он может назвать коллег, за чьими работами следит и с которыми не откажется при случае встретиться. Сколько же их наберется? При всех индивидуальных отклонениях в среднем явно больше дюжины и заведомо меньше тысячи. Прайс считает, что типичный круг коллег отдельного ученого имеет порядок 102— как раз между 10 и 103.

Теперь поговорим о неформальных объединениях ученых. Не стоит и пытаться установить их точные границы, лучше воспользоваться косвенными оценками. Самая подходящая — это... размер стола.

Один из коллег Н. Бора вспоминает, что все сотрудники и гости Института теоретической физики «легко размещались за большим столом»... Это же можно сказать и о тех, кто посещал семинар в Гарвардской медицинской школе, на котором были впервые высказаны многие кибернетические идеи. По традиции перед началом каждого заседания руководитель семинара Артуро Розенблют и все участники, самым активным из которых был Норберт Винер, обедали за круглым столом... За небольшим столом был сформирован «отряд» фон Цаха... Если бы собрались вместе все корреспонденты Майкла Вентриса, вполне хватило бы круглого стола... Интересно бы еще узнать, сколько человек включилось в гонку, призом в которой было открытие структуры ДНК? Оказывается, хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать их. «Действующих лиц,— пишет Дж. Уотсон,— собственно, было пятеро — Морис Уилкинс, Розалинд Фрэнклин, Лайнус Полинг, Фрэнсис Крик и я». Им подошел бы самый маленький столик...

После периода инкубации научной идеи она получает выражение в формальной публикации. Науковеды обратили внимание, что наиболее глубокие прорывы в науке почти всегда начинаются с работ очень ограниченного числа ученых, нередко одного. Но ведь неожиданно большим может оказаться число интересующихся новым направлением? Нет, и тут до массовости еще далеко. Вот относительно свежий пример с новаторскими статьями по теории информации Клода Шеннона. «Французский социолог А. Моль утверждает, что «тема измерения информации примерно в течение двух лет, между 1948 и 1950 годами, оставалась не более чем слухом, ходившим в определенном, чрезвычайно узком кругу, не превышающем нескольких сотен людей...»

Больше всего энтузиастов вливается в новую область, когда она становится признанной и даже модной, а работы основоположников чуть ли не заучиваются наизусть. (Это не преувеличение: любимой игрой последователей американского психолога Б. Ф. Скиннера было по пересказанному на память отрывку из его книги «Поведение организмов» назвать номер страницы, где помещены эти слова.)

Так сколько же человек нужно для расцвета того или иного раздела науки? На этот вопрос отвечает один из самых разносторонних ученых нашего времени Вячеслав Всеволодович Иванов: «Максимальные размеры творческой сообщности людей, создающих основы целой цивилизации, определяются в пределах 500—1000 человек на основании сопоставления данных об Афинах времени расцвета (соответствующими соображениями по этому вопросу автор обязан академику А. Н. Колмогорову), Италии эпохи Возрождения, продуктивных объединений ученых в Европе в XIX—XX вв., совершивших существенные прорывы в будущее».

Примем это к сведению. Тогда получается, что на современных конгрессах собирается в несколько раз больше участников, чем необходимо даже для научной революции. Так велика ли вероятность, что конгресс круто повернет судьбы науки? Нет, для этого скорее годятся небольшие встречи за круглым столом.

А что происходит на конгрессах? Вот типичная картина: несколько десятков «корифеев» выступают перед 1,5—2 тыс. слушателей, подавляющее большинство которых даже не пытаются вступить с ними в аксиальную коммуникацию. Такое присутствие на конгрессе ничем, пожалуй, не отличается от чтения статей в журнале. Но ведь тогда конгресс придется отнести к подсистеме формальной коммуникации. И такое решение будет справедливым. К качественным выводам, как это часто бывает, привели количественные соображения.

И в ближайшем будущем число участников научных конгрессов едва ли существенно уменьшится. Если всерьез задаться целью направить массовый наплыв ученых в русло неформального общения, необходимы специальные усилия. Обычно ограничиваются распределением всех по узкотематическим секциям, но бережно сохраняют общие (так называемые пленарные) заседания. Достаточно ли этого? Или, может статься, наряду с программой заседаний не мешало бы готовить и режиссерский сценарий и предусмотреть в нем попытки сбить установку аудитории на сугубо формальную коммуникацию, спровоцировать полемику и установление аксиальных связей? Попытки такого рода встречаются, но обыкновенно они оканчиваются ничем — инерция сильнее. Значит, есть о чем думать и к чему стремиться.

Не случайно ученые в большей степени ориентируются в своей работе на тех коллег, до которых «рукой подать», а не на тех, кто находится за сотни и тысячи километров. Это установил социолог науки (редкая, увы, в нашей стране профессия) Г. Г. Дюментон.

Он сравнил число личных контактов опрошенных им специалистов с ближайшими и с отдаленными коллегами. Оказалось, преобладают внутренние контакты. Аналогичные данные получили американские социологи. Пока дело не дошло до реального обособления (а примеров тому в истории немало), не мешало бы развивать неформальные связи между представителями разных научных школ. Избыток формализма (в том числе во время конгрессов) не идет на пользу науке.



1 коммент.:

hfilipen комментирует...

По поводу этой таблицы элементов общался неоднократно.
http://physicaltable.blogspot.com

Отправить комментарий

Понравился блог или статья? Поделить с друзьями в социальных сетях!
Twitter Delicious Facebook Digg Stumbleupon Favorites More